— Отречься от вещей этого мира?
— Я ничего здесь не хочу… Ничего.
— А когда тебе поднесут венец… продолжал Гвайн, напряженный от напора.
— Да, третье искушение, «Все это дам Тебе…»{277} Нет, это я уже прошел. Он повернулся в хватке Гвайна. — Он мне все это предлагал — и он отошел от меня. Он мне все это дал — и он отошел от меня{278}. Уже приехав сюда, я от него отрекся, просто приехав сюда, я отрекся от всего, что он мне дал. Он помолчал, и, когда Гвайн ничего не сказал, а продолжал стискивать запястье и устремлять все свое внимание, как и раньше, через глаза, договорил, — Ты думаешь, он не брал меня на высокую гору и не показывал все царства мира? и их славу? и не предлагал их мне? и не даровал их мне? И здесь… сейчас… если это не Отречение…
— Ты выдержишь пятьдесят дней поста? вдруг резко спросил Гвайн.
— Ну… ну да, если…
— Ты вытерпишь два дня в сильной жаре?
— Но…
— И двадцать дней под снегом?
— Но я…
— Есть двенадцать испытаний стойкости, продолжал Гвайн с крайней уверенностью в голосе, — ты должен выдержать жар и холод, голод, жажду и ужасы утопления, прежде чем принять sacramentum[173] и получить печать его жреца на лбу.
— Но все это…
— Ты не можешь быть его жрецом, не пройдя все дисциплины, сказал Гвайн, слегка ослабив хватку, говоря с укоризной. — Ты должен доказать самоконтроль и целомудрие, как говорит Нонн в In Sancta Lumina{279}. Стать сильным и бесстрастным, чтобы сперва обратить армию, продолжал Гвайн, глядя в сторону окна, и его голос стал задумчивым.
— Но, отец… отец…
— Да, сказал Гвайн, снова сжимая хватку, возвращая глаза к тем, что таращились на него. — Я, конечно, прошел все степени, чтобы стать Pater Patrum. А затем, снова продолжил он с напором, — после твоей смерти…
— Моей смерти?..
— После cruciati[174] ты, конечно, обязан умереть, после пыток, когда пройдешь все дисциплины, когда достигнешь Cryphius, и Miles, и Leo, и Perses, и Heliodromus…{280}
— Умереть?..
— А как еще избавить душу от жуткой нужды ее низменной натуры? требовательно спросил Гвайн, наклонившись к нему.
— Отец!..
— Да, от моих рук, сказал Гвайн, твердо глядя на него, — ты должен умереть от рук Pater Patratus, как и все адепты.
Лицо Гвайна насытилось румянцем, углублявшимся, пока они сидели, окоченело сцепившись рукой и запястьем; и в это же время от лица, в которое смотрел Гвайн, отливала вся краска, пока кожа не стала почти прозрачной, словно это не два процесса, а одна сплошная утечка жизни. Никто не может учить Воскресению, не претерпевши смерть сам. Никто не может переродиться, не умерев. Никто не может быть жрецом Митры, не переродившись… чтобы учить их соблюдать воскресенье и хранить священным двадцать пятое декабря как день рождения солнца. Natalis invicti, Непобежденное Солнце, закончил Гвайн, отвернувшись лицом к окну.
— Но я… ты… поклоняешься солнцу?
Гвайн резко отпустил его руку, и он ее забрал.
— Чушь, сказал Гвайн, ободренный. — Пусть они так думают, заговорщицки продолжил он, — все непосвященные в таинства. Но наши приверженцы знают, что Митра могущественнее его — больше того, он сила за ним. Вот, его имя, видишь… Гвайн раскрыл записки на полях газетной вырезки. — У Абраксаса и Митры одно числовое значение, цикл года относительно орбиты солнца. Абраксас, понимаешь, — обитатель высшего гностического рая…
На крыльце снаружи раздалось шарканье. Через комнату, позади них, торопливо прошла Джанет. Гвайн снова потянулся к его запястью. Того на прежнем месте не оказалось, и тогда рука вцепилась в край стола. — «Боги милостивы и чутки к человеческому роду», говорит Елисей, сказал чуть ли не шепотом Гвайн. — «Если бы только люди признали величие богов и собственную незначительность и находили удовольствие в дарах земли из рук царя…»{281}
Шаги Джанет зазвучали в передней, и дверь со стуком открылась, проливая в дом голоса. Гвайн замолк. Его рука тряслась на краю стола, губа дрожала. — «Митра» значит «друг», сказал он, — «посредник». Митра — посредник между богами и нижним миром. Он нервно ждал, словно подтверждения, пока в коридоре приближались шаги.
— Ад? нижний мир — ад? раздался рассеянный вопрос.
— Это наша земля, ответил преподобный Гвайн и замолчал, пока из дверей на них не обрушился голос Джанет, и тогда он вскочил.
— К вам дамы из «Используй-Меня», преподобный, сказала она.
Преподобный Гвайн вышел через дверь в противоположном направлении раньше, чем она закончила предложение, на ходу бормоча, — Я… буду через минуту. Хлопнула дверь кабинета, мгновение спустя изнутри раздался стук книги, брошенной на пол.