— Я говорил, что это сделаю, мистер Браун… Раздался тяжелый стук, еще три. — Я говорил, я вам говорил, что убью, и теперь убиваю… Мистер Браун, и звук удара, снова и снова, пока он шел через просторную гостиную, вверх по лестнице мимо разноцветного деревянного святого в нише, протягивающего в благословении шрам на руке.
Он включил свет на балконе, и настала тишина. Заглянул в спальню Ректалла Брауна. Там было пусто. Тогда он сбежал в коридор, за угол и в последнюю дверь.
Фуллер был один. Он стоял над своей кроватью в одних трусах со сломанным зонтиком в руке и с одеялом на просевшей кровати, мятым и рваным, где он его колотил. — Я его предупреждал, что сделаю это, сказал Фуллер, почти не оглядываясь, золото его зубов — быстрый проблеск в свете из коридора.
В ногах кровати стояли два собранных чемодана, оба — картонные и перевязанные тяжелой бечевкой. Поверх лежала соломенная шляпка с высокой тульей. На столе, среди сигарных окурков и бритвенного лезвия, которым Фуллер их подрезал, была сигара, чей покровный лист слез, когда Ректалл Браун скусил ее кончик, сейчас — завернутая в надушенный платок. Под столом, по всему полу — клочки бумаги: РЕКТИЛ БРАУН, РЕКТЕЛЛ БРАУН, РЕКТИЛЛ БРАН… накрывая и горку распятий, сложенную у стены.
— Где он?
— Мистер Браун ненадолго уехал, сказал, вернется завтра. Иногда, когда он раздосадован, он весьма непредсказуемый.
— Что случилось?
— Он отнял у меня билет, ответил Фуллер, и его грудь ходила ходуном под застегнутым исподним, пожелтевшим от его жизни в нем.
Но этот запах? Что за ужасный запах? Будто горели волосы.
— Это он и есть, дурной запах, сказал Фуллер. — Так пахнет дурной запах.
IV
— Я хороший сон видел, господа, — странно как-то произнес он, с каким-то новым, словно радостью озаренным лицом.
— Sempre con fe sincera… la mia preghiera… ai santi tabernacoli sali…[175]
Ни единого звука, кроме этого, радио, из-за двери Эсме. Отто поднял стиснутый кулак постучать снова; и, когда костяшки ударили в дверь, она приоткрылась на резких четыре дюйма. Его улыбка исказилась от удивления, каждая черточка лица обратилась в свою противоположность.
Над цепочкой на него смотрел Чеби. Чеби в замшевшем пиджаке, с поднятым воротником; а его волосы напоминали триумф кондитера.
— Nellora del dolore… perche, Signore, perch è me ne rimuneri cosi?[176]
— Эсме здесь?
— Нет.
— Знаешь, где она?
— Божи, мне-то откуда знать. Пошла куда-то за кофе.
— Ты знаешь, куда?
— Божи, мне-то откуда знать. Чеби не хлопнул дверью, пока Отто не подошел к лестнице.
Эсме сидела за стойкой и ела тост. На ней не было никакого макияжа, кроме четких линий на бровях. Она улыбнулась и протянула руку Отто, который осознал, садясь рядом, что завтракает она с человеком с толстой шеей справа от нее. Он как раз показывал ей фотографии. — Хорошо получились, сказал он. — Намного лучше, чем со многими девушками, которых мы находим, невинного вида. Но глянь на эти, глянь на эти со мной. На фотографиях он был в театральных позах. На одной держал нож. На другой — пистолет. На третьей — удавку, готовый душить. На всех у него была шляпа (как сейчас) и торчащий из уголка рта сигаретный окурок (как сейчас). — Че скажешь?
— Очень любезно с твоей стороны, сказала ему Эсме с улыбкой.
— Тогда прихожу к тебе в пятницу, а?
— Это еще кто был? спросил Отто, когда тот ушел.
— Хороший человек, который будет сниматься в кино, сказала Эсме. — И что ему от тебя надо?
— Кажется, чтобы я снялась в ки-но.
Они оба улыбнулись, и на секунду были вместе. Потом Отто сказал, — Я только что заходил к тебе, и убрал руку.
— И видел мистера Синис-тер-ру? спросила она, все еще с улыбкой. — Да. Что он там делает?
— Пришел ко мне.
— Я так и понял. Когда, вчера ночью?
— Отто, это нехорошо, сказала она, помрачнев, разочарованно.
— Прости. Отто вдруг не мог себе позволить так остаться: и тогда отстранился, как отстраняется женщина, чтобы за ней последовали. В глазах Эсме не было преследования, когда она посмотрела в другую сторону. — Эсме, мне жаль.
— Тебе не жаль, Отто. Ты так только говоришь. Это привычка. В ее голосе не было ни укора, ни обиды, она разговаривала с ним просто.
— Эсме… Ох слушай, это все не то…
— Почему ты говоришь, что он со мной спал?