В приходском доме Уайатт свободно потел в простынях. То мышцы и суставы так наливались болью, что он целыми минутами колебался перед тем, как пошевелить рукой или ногой либо перевернуться. То его преисполняла горячечная энергия, и никакие стопки книг вокруг не могли удержать его истощенное внимание. Их названия разнились от «Путешествия в Аравийской пустыне» Даути до «Коптского трактата в „Кодексе Брюса"», Rosarium Philosophorum, два тома «Божественной комедии» Данте, De Præstigiis Dæmonum Вейера, Inquisition d’Espagne Льоренте{47} — поля этих и многих других изданий были засорены почерком преподобного Гвайна. Тот приносил их, одну за другой, для поддержания разговора, который ему давался трудно; но стоило ему войти в комнату больного, как он просто стоял, нервно перекладывая книгу из руки в руку, пока о ней не спросят. Тогда он опускал глаза, словно удивляясь тому, что в его руках, и вот уже говорил о ней с пылом, постепенно перераставшим в возбуждение, пока вовсе не замолкал и не вручал том, как смущаясь от мысли навязывать сыну то, что так интересовало его самого, так и радуясь возможности поделиться с ним. Затем он мог просто стоять, стараясь удержать одной рукой другую неподвижной за спиной, вперившись в пол с острым стыдом от близости, созданной между ними хворью. Уайатт же читал как можно больше: чтобы подготовиться к беседам, приносившим отцу такое удовольствие, чтобы нарушать молчание, чья тяжесть так легко проявлялась на пунцовом лице, проступала короткими выдохами, попорченными сладкой свежестью тмина. Порой Гвайн молча разворачивался и мчался прочь из комнаты, сдерживаясь изо всех сил до самой своей двери, — как в тот день, когда заметил на полу среди бумаг сына знакомую заляпанную брошюру. — Откуда она взялась! воскликнул он, распахнув ее на фотографии увенчанной папской монограммы с привязанным снизу якорем. — Нашел, в мусоре, в мусорной куче, пролепетал Уайатт, — в выгребной яме много лет назад, за сараем для телег. Он уставился на алчное выражение отцовского лица. — Я не знал… — И хранил ее, да, все это время, хранил для меня? произнес Гвайн, не отрываясь от нее, листая пятнистые страницы. — Ты читал? — Просто, итальянский трудный, я не знал всех слов, но картинки… эта? эта монограмма, с якорем? — Да, пробормотал Гвайн, проведя по ней большим пальцем, — Монограмма Климента, он мученик, здесь да, gettato a mare con unancora[14]… привязали на шею якорь и бросили его в Черное море.
— Да, да, в море с якорем? как тот, о ком ты рассказывал? Якорь зацепился за надгробие, и человек спустился по веревке в небесное море его высвободить, и утонул? Слушай…
Но Гвайн, испугавшись, что прокравшаяся в голос мальчика настойчивая монотонность предвещает бред, поспешил прочь из комнаты, разглядывая фотографию найденного под базиликой святого Климента Римского подземного святилища, с внезапным светом в глазах, словно его органы чувств плыли в парах двухтысячелетней давности.
Часто его появления были столь же обрывисты, как это бегство; а временами Уайатт, услышав приближение отца на лестнице, притворялся спящим.
Когда не мог читать, он рисовал — с выдающейся сноровкой, занимавшей все его сознание и часто вызывавшей такое напряжение, что он впадал в бред.
— Слушай, я… о чем я? Слушай…
Этого бреда Гвайн и боялся, из-за него делался вдвойне беспомощным, пытался скрыть тревогу за спиной, выкручивая одной рукой другую, и спешил позвать Джанет, которая теперь большую часть времени была единственным подвижным объектом в доме. Ома осталась с ними, тараторя похвалы пристрастию тети Мэи.
Насколько всем было известно, Джанет ни разу не покидала дом Когда она говорила в полную силу, ее голос приобретал тембр взрослого мужчины. Но то случалось нечасто. Обычно она говорила хриплым шепотом, смазанным обильной слюной, с трудом ей подчинявшейся (и вызванной, о чем ей было неизвестно, лекарством с ртутью в составе, которое она отыскала в шкафчике тети Мэй, продлила и принимала в неизменно завышенных дозах с самой ее кончины). Плечи ее были широкими, бедра — узкими, квадратно мускулистые руки работали наждаком, удаляя омрачавшую ее подбородок легкую поросль.