В любом другом местном домохозяйстве ее регулярное отлынивание от работы или те случаи, когда ее заставали невосприимчиво оцепеневшей перед пустым окном или распростертой на кухонном полу, могли бы принять за расстройство физического свойства; и, как преподобную Урсулу Бенинкасу, чье детство в шестнадцатом веке было отмечено бесчисленными превратно истолкованными экстазами, так и ее бы поколачивали, кололи иголками и обжигали открытым огнем, чтобы привести в чувства. Но преподобный Гвайн отметил про себя, что заметнее всего ее отлучения от обязанностей проявились на пасхальной неделе того года: что около восьми часов в вечер четверга, подавая ему ужин, она онемело впала в транс перед кухонной плитой; и что на следующий день, в три часа, он едва не опрокинул ее в темном коридоре перед дверью своего кабинета, где она стояла с неподвижно простертыми руками перед cruz-con-espejos[15].
Когда подводят современные средства, нам свойственно обращаться в прошлое, к методам отцов. Если подводят они — значит, отцов до них. Мы можем уходить в прошлое на века. Месяцы шли, и Гвайн все меньше и меньше ценил протянутые руки помощи своего народа. Врачи отказывали в прямых ответах, охраняя хрупкие секреты своей негодной магии с той же бережностью, с какой жрецы зуни сажают свои молитвенные палочки. К тому же между ними имелось священное племенное соглашение никогда не признавать ошибок другого, что звалось у них Этикой.
С другой, духовной стороны, за выздоровление мальчика выдыхала застойные молитвы паства. Но в конце они никогда не забывали предоставить Богу полную свободу поступать как вздумается, забрать юнца, коли такова Его священная прихоть, и взваливали на лихорадящего мальчишку вину, которую сами копили поколениями. У них это звалось Смирением.
Проповеди, что обрушивались на них с кафедры их мирной церкви, набирали свирепость и все реже и реже включали искупительные прошения Господу их Богу. И все же серые лица по-прежнему появлялись, привлеченные долгом и (хотя в этом бы не признался никто, кроме Городского Плотника) неким пагубным любопытством. Напряжение нарастало до проповеди о зле вивисекции, утром двадцать четвертого июня, после которой преподобный отошел от дел до конца лета.
Тем воскресным утром в день Иоанна Предтечи, или, как напомнил обманчиво мирным голосом преподобный, день летнего солнцестояния, простой алтарь украсили цветущими ветвями дуба. По пастве длинными пустыми узорами от ромбовидных стекол тянулся теплый свет солнца. Появилась чья-то печеночно-белая гончая и недолго возилась с колокольной веревкой, зашла на середину прохода, потом, что-то учуяв, развернулась и сбежала.
Проповедь между тем перешла от вивисекции к индейцам мохаве:
— У них смиренно принято считать, и я цитирую крупнейшего авторитета, «что убивать людей так же в натуре врачей, как в натуре ястребов — убивать пташек ради проживания»{48}. Мохаве верят, что все умершее от руки врача попадает в следующей жизни под его власть. Суеверие? Суеверием это зовем мы, собравшиеся сегодня пред очами Господа. Мы зовем таких людей темными дикарями и шлем к ним миссионеров, чтобы просвещать словом Истины, которое почитаем мы, собравшиеся вместе. Веками миссионеры возвращались с историями, леденящими кровь, историями о человеческих жертвоприношениях в религиозных целях на окровавленных алтарях ацтеков. И все же у себя мы поддерживаем высокоуважаемый класс людей ничем не лучше ацтеков. Как и мы, они вскидывают руки при мысли об убийстве девственницы на каменном алтаре. Но потрясает это их лишь потому, что делалось во имя не их бога. Мы увидим, как они заламывают руки с осуждением тех, кто зажарил святого Лаврентия на железной решетке: о зажаривании ли они сожалеют? О страданиях ли святой Катерины на колесе? О захлебывающихся ли криках задушенного Тиндейла? Неслышных словах прощения на устах Яна Гуса на костре… нашего Господа на Кресте… О Sancta simplicitas[16]! Нет! Они сожалеют лишь о том, что все эти эксперименты проводились не в научных условиях медицинской патоморфологической лаборатории. (Он уже на десять минут превысил обычно отводимое на проповедь время, но серые лица сковало удивление.) — Скажите, как закончил Асклепий? вопросил он, достигнув поворотной точки. — Асклепий, греческий бог медицины О, его сразил молнией Зевс! Но мы смертные, что дозволено нам? Даже не та мелочь, что Иоанну Люксембургскому, бросившему своего хирурга в реку, когда тот не смог исцелить слепоту короля. Никаких условий, как у венгерского короля пять веков назад, который мог посулить хирургу вознаграждение, если тот исцелит его рану от стрелы, и смерть в случае неудачи. Нет, мы даем им полную свободу, набиваем их карманы деньгами и выражаем глубочайшее уважение к их неудачам. То же доверие — и, быть может, уверенность, — что святой Кирилл вкладывал во врачевателя, который вырезал ему печень и съел… что Папа Иннокентий VIII вкладывал во врачевателя, предписавшего Его Святейшеству кровь трех маленьких детей для укрепления нервов… кардиналу Ришелье на смертном одре подавали лошадиный навоз в белом вине… Вы замечали, продолжал преподобный, понизив голос, наклонившись к пастве с высокой кафедры, — оберег, что носят врачи? Крест? Нет. Во имя самых Небес — нет! Это зовется кадуцеем. Присмотритесь… два змея сочетаются вокруг жезла, скипетра языческого бога, скипетра Гермеса. Гермеса, покровителя красноречия и хитроумия, ловкости и воровства, тот самый посох, с каким он сопровождал души в Ад. (Органист, бдительный молодой человек, пролистал страницы следующего гимна и убедился, что в мехах есть воздух.)