Вилка рядом зазвенела о тарелку. — Я все.
— По-моему я наелся, сказал Отто, не съев и половину. Он закурил, когда усилился запах лаванды, услышал ни с того ни с сего звон в ушах, смочил губы и услышал звук слюноотделения. Нельзя ли отрепетировать все это заново, но по-другому, думал он, глядя, как худой человек среднего роста и тихого поведения сидит за столиком посреди зала, запивая ужин бренди: нельзя ли подойти и пожать руку ему, и сесть напротив него, неудивленного, выслушать его истории об оперных звездах, художниках, продюсерах, за грудкой цесарки и вином?
Человек в клубном галстуке поднялся, посмотрел на них, замкнув в своем взгляде, и ушел. Слишком поздно. Прокрустово ложе постелено: оставалось только выбираться из него, как получится, что Отто и сделал — больше с усталостью, чем болью. — Довольно трудно, говорить о деньгах, но…
— Они у меня здесь. Сейчас заберешь? спросил голос через рот, полный хлеба. Спутник Отто чистил ногти зубцом салатной вилки.
— Что заберу?
— Двадцатки. Пять косых идеальными двадцатками.
— Пять кого?
— Пять тысяч. Вот, толстая пачка. Он показал локтем на боковой карман.
— Пять тысяч долларов?
— Господи! Потише ты.
— Но это не слишком? В смысле, даже на Рождество…
— Слушай, ты точно не пьян?
— Ну нет, нет, я…
— А то не отдам. Ты тогда все спустишь на ветер еще до утра. Забирай из моего кармана.
— О, я буду очень осторожен, о-чень осто-рожен… сказал Отто, запустив руку в карман и выудив сверток, пока второй сидел молча и беззаботно, чистя ногти зубцом салатной вилки. Отто хотелось еще бокал виски. Он открыл сверток и достал двадцатку.
— Господи! Не размахивай ими здесь! сказал человек рядом и быстро оглядел комнату. Но рядом никого не было, и, оглянувшись назад, он как будто сам не мог удержаться, не забрать купюру у Отто и выложить на скатерть перед собой. — Красота, сказал он. — Красота, верно.
— Да-а, выдохнул Отто.
— Настоящее произведение искусства. Он уставился в лицо седьмого президента. — Ты знаешь, что на одну такую купюру нужно шесть разных художников? Вот почему это так трудно. Шесть к одному. Шесть против одного, можно сказать. Он перевернул купюру и нежно провел кончиком пальца по портику Белого дома. — Настоящее произведение искусства, сказал он. — В Гарварде такому не учат.
Отто молча смотрел. Он вцепился в сверток, словно тот в любую минуту могли вырвать у него из рук.
— Знаешь, они сжигают таких по шесть тонн каждый день, подлинники, в Бюро гравировки и печати. Стертые купюры. Это же преступление.
— Да, но… ну… это… вот и все, что мог сказать Отто.
Рука рядом с ним поднялась вцепиться в лацкан, когда мужчина откинулся на спинку и уставился вверх, расслабившись в ностальгии. — Намедни скончался Джентльмен Джонни, сказал он. — Знаешь его?
— Нет, я…
— Он расплавил Аскотский кубок. Он первым позолотил шестипенсовик и выдавал за полусоверены, пока им не пришлось их отменить. Он так много знал о Церкви, что однажды притворялся епископом Фолклендских островов. И он просто умер, Джонни. При нем было долларов десять.
С виду Отто слушал; но не слышал ничего, кроме резких слогов.
— Он организовал лучший притон, что когда-либо видел Лондон. Он даже пять лет преподавал в воскресной школе. Великий человек. Я часто о нем задумывался, когда сидел.
К столику рядом подошел официант. — Убери. Отто сунул двадцатку в карман, а сверток — между коленей.
— Тяжело, когда так умирает великий художник. Он не был лодырем. Это не дело для лодырей, но они все портят день за днем. Почти не осталось ни одного старого мастера, настоящего ремесленника, как Джонни или как Джим-Подложник. И я. Обо мне ни слова не писали в «Определителе» уже четырнадцать лет.
— В чем? спросил Отто, вежливо, но твердо.
— «Национальный…» слушай. Заткнись на минутку и послушай. Это.
— Что?
— Vissi d’arte, vissi d’amore, бормотал он под музыку, — non feci mai male ad anima viva…[182] И они сидели молча под яростную, пылкую от скорби концовку.
Когда та закончилась, Отто сказал, — Очень хорошо.
— Хорошо? И это все, что ты можешь сказать? Но ты всего лишь пацан, никогда не слышал, как Кавальери исполняет «Тоску».
— Нет, я…
— Теперь я пойду. Он встал, нашел трость.
— Ну… но в смысле, не хочешь кофе или еще что?
— Нет. И так не стоило засиживаться.
Отто забрал чек. — Я оплачу, сказал он великодушно.