Первое такси свернуло на Джонс-стрит; второе ждало на углу. — Он идет в ту дверь, где все копы. Что он там делает. — Я откуда знаю, что он там делает. Нельзя было ему доверять. — Я бы и не доверился педику. — Он не католик. Надо было догадаться. Они наблюдали, как Отто бесе дует с одним полицейским и возвращается в свое такси. — Как на такое вообще может угораздить? — Это все гордыня, смертный грех гордыни я так возгордился этими… этими… О Мария, помолись за меня… Не возгордись я, следил бы за каждым своим шагом… — Давай его просто от пустим, сказал человек в клетчатом костюме, когда такси Отто отъехало от тротуара. — Ну его к черту.
— Отпустить? со всем этим? Думаешь, это ничего не стоит, эта бумага? Думаешь, это какая-то дешевка? Водитель, следуйте за тем такси.
Музыкальный автомат играл «Вернись в Сорренто».
Кто-то сказал, — Вы это читали? это от женщины, которая в прошлом году провела в Риме всю зиму, она тут об этом рассказывает.
Рядом в воздухе зависла вялая ладонь. — Я был во Флориде две страшно дождливые недели и не очень загорел… Вокруг него прыснул смех.
— Я пьянь, сказал один из двух молодых людей за столиком с Викторией и Альбертом Холлами. — Пьянь и больше ничего, повторил он удрученно. — Это еще что, а я и пьянь, и педик, сказал второй, — и алкоголик, и гомосексуал. — И что? вклинился глава семейства. — А я пьяница, гомосексуал и еврей.
Она спокойно оглядела их и допила. — Я алкоголичка, гомосексуал ка и еврейка, заявила она. — И инвалидка. Когда принесли новые напитки, тост подняли за нее.
— А слышал лимерик про мускулистого мужика Рекса? у которого был крошечный орган для секса?
— А ты знаешь, Il у avait une jeune fille de Dijon?[183]
— Es gibt ein Arbeiter von Linz?[184]
— «Вся захватывающая история целиком основана на фактах. Взгляните на красавицу на сопровождающей иллюстрации…{333} читал вслух Ансельм. — Вы слушаете? «Обратите внимание на жестокие рубцы на ее нежном теле, оставшиеся от плетки-девятихвостки в руках бессердечной и безбожной матери-настоятельницы, в чьем сердце все человеческое сострадание убито папской системой…» Он опустил «Стон Тибра», чтобы взглянуть на Стэнли. — Еще переживаешь? спросил он, увидев в руке Стэнли вырванную из газеты полоску. — Это вчерашняя газета, сейчас-то весь Святой Марк уже, наверное, под водой. Зачем ты пьешь столько кофе?
— Мне нельзя спать, когда вернусь домой работать, сказал Стэнли и нервно взглянул на наручные часы.
— Работать! пробормотал Ансельм. — Чего ты ждешь? Но с виду его не интересовало, что может ответить Стэнли и ответит ли он. Ансельм сидел развалившись, угрюмо глядя из-за стола на вечерних жертв «Виареджо». Пятна на его лице поблекли, глаза горели время от времени с тлеющей злобой при их виде, но его интонация была смутной, когда потянувшаяся за меховой горжеткой высокая девушка с темными волосами кому-то сказала, — Ну я еще не видела, чтобы животные читали книги… и Ансельм пробубнил, — Хотелось бы запустить руку в ее мохнатку? Потом поднял руку, сложив пальцы на ладонь, и начал грызть ногти. Спустя минуту он опять развалился, неподвижный, и начал насвистывать, глухо и скрипуче сквозь зубы.
Стэнли поднял взгляд. — Что это? Что ты насвистываешь.
— «Слишком много горчицы»{334}.
— Слишком много… чего? Нет, что это? Что-то знакомое, это Бах?
— Да, называется Я могу дать тебе все, кроме любви, ответил Ансельм, не глядя. — Бах написал, когда ему было три года, добавил он, — на День матери.
— Ансельм, сказал Стэнли, слегка подвигаясь к нему, — что-то случилось, что-то не так?
— Что-то не так! Ансельм обернулся к нему. — Самый дурацкий… Но его голос затих, он опустил глаза от Стэнли и почесал в затылке.
— Я могу чем-нибудь… помочь?
Ансельм посмотрел на тупые черные ногти, потом протянул их. — У меня сикоз, видишь? Не психоз, как у всех этих ненормальных засранцев. Простой сикоз. Парша. И он снова почесал в затылке.
Вошел мистер Феддл, с будильником на бечевке, болтавшимся на шее. На пороге он столкнулся с человеком в клетчатом костюме, чей спутник сказал, — Зайдем и возьмем его. — Не могу же я его просто оттуда вытащить, сказал человек в клетчатом костюме. — Он там ненадолго, слишком дерганый, чтобы зависнуть в такой помойке. — Смотри, вон он идет!.. Идет, как же. В сральник собрался.
Пока Отто стоял, погрузившись в мысли, с зеркалом у левого плеча, он посмотрел в него. И продолжал смотреть, когда повернулся минуту спустя, застегивая брюки, слегка пошатываясь, и позволил улыбке медленно проявиться на лице, словно смакуя возобновление знакомства после долгой разлуки, а то и гибели, откуда им было знать, в джунглях-то; теперь улыбка вернулась, и вернулась в достатке. Затем она так же медленно пропала с лица, как и взвешенное самообладание, с которым пришла: со всей искренностью молящегося пред иконой он сказал, — Будь я персонажем в пьесе… был бы я правдоподобным? Когда со стуком распахнулась дверь, он стоял, глядя на бледную левую руку, торчащую из его рукава, и облизывал незнакомо голую верхнюю губу.