Грохнула другая дверь.
— Ну все, матросик. Будь другом. Проваливай отсюда к черту.
Это он слышал; и слышал шарканье по кафельному полу; и, прислушиваясь, не слышал ничего.
На улице он помедлил, когда с одной стороны к нему двинулись двое мужчин, с другой — женщина. Она шла медленно, глядя на него вроде бы с беспечным интересом, оценивающим видом.
— Прошу прощения, сказал он. Она остановилась. — Вы… вы…
— Снять хочешь? спросила она.
— Да может быть, но не так плохо, не так грубо, не просто для этого, но может быть вы можете… что мне нужно…
Человек в клетчатом костюме остановился, удержанный рукой мистера Синистерры.
Отто перестал пошатываться, когда женская ладонь опустилась на его запястье. — Идем со мной, сказала дама. Он начал убирать свою руку, чтобы взять ее, и тут почувствовал на запястье цепь. — Но что это? Я… в смысле вы…
Она слегка дернула за кандалы и повторила, — Идем со мной.
— Так и знал, сказал мистер Синистерра, стоя за урной.
— Коп?
— У нее на лбу написано.
— Еще как. И вообще сиськи у нее торчат, как у кассы. Влипли мы. Если при нем куклы, мы серьезно влипли. Что будешь делать?
— Молчи.
— Ты куда?
— В церковь.
— На кой черт тебе в церковь?
— Исповедаться.
— Исповедаться в этом? рассказать им… блин да что с тобой, священники ведь на прямой линии с копами…
— Молчи. Думаешь, я недоумок? Я исповедуюсь в грехе.
— Каком еще грехе, Бога ради?
— Гордыня, сказал мистер Синистерра, снимая усы с губ в карман. — И поставить свечку.
— За кого ты еще поставишь свечку, сказал человек в клетчатом костюме, отступая, чтобы присмотреться к своему спутнику, пока его простое лицо впало в одно из немногих выражений, которое умело принять, — выражение полной озадаченности.
— За Джонни Джентльмена, сказал мистер Синистерра на ходу. — Он знал смирение.
Играл «Ученик чародея», прокрадываясь в вестибюль, словно в поисках слушателя, поскольку бар был пуст.
Музыка появилась, словно выскочила на пружине, спрятанной за портьерами, ползла и наскакивала, будто эти ноты, доходящие теперь до вестибюля, мгновениями ранее слышались в баре; и, сидя в баре, можно было последовать по ее траектории до самого начала и узреть, как она вздымается над своей добычей.
Затем она нанесла удар. Мистер Пивнер зашевелился, вздрогнул, проснулся в тревоге, чтобы схватить все, что мог в этом незнакомом кресле, свою газету, соскользнувшую на пол, когда он еще читал, ПОБЕГИ ИЗ ЗООПАРКА УЧАЩАЮТСЯ, ОХОТА ЗА БЕЗУМЦЕМ Полиция считает, что вышла на след человека, по всей видимости безумного, который на прошлой неделе вломился в Авиарий в зоопарке Центрального парка, решив освободить выставленных там животных. Кража не рассматривается как мотив. Сумасшедшего, по описанию — высокого негра неопределенного возраста, видела Берта Хеббл, уборщица, когда проходила…
— Прошу прощения сэр, молодой джентльмен, которого вы ждали, так и не пришел. Уже становится поздно, и…
— Мне нужно домой. Мне нужно домой, но я хочу оставить записку, сказал мистер Пивнер, вставая. Подошел к стойке, и, пока писал, музыка притаилась. Потом он надел шляпу, которую все это время носил в руках, и сказал, повернув к вращающейся двери, ее управляющий стронул с места — Спокойной ночи, и тут музыка возвысилась из засады в напряженном подражании тишине.
На середине квартала мистер Пивнер увидел торчащую из урны-пепельницы трость. Быстро огляделся, чтобы подтвердить факт своего одиночества; и, когда четыре ноты ударили в финале, он уже был вне досягаемости, двигаясь медленно, снова сбегая в бессознательной непокорности тому, чего не понимал, подтверждая с каждым шагом бытие еще менее осмысленное, уж столь переполнено оно было пустяками, столь громко галдело о ценности, но как только на него обращали внимание, оно становилось безмолвно, как сама ночь.
VI
Des gens passent. On a des yeux. On les voit.[189]
Небо было совершенно ясным. Это была редкая, недвусмысленная ясность, допускающая откровение. Люди смотрели вверх; не найдя ничего, спасали свои органы чувств из изгнания и снова смотрели вниз.
За прутьями, чтобы не пускать детей в клетки, постоянно двигались, не касаясь друг друга, два полярных медведя: самец — по бесконечному кругу, к решетке, где привставал на задние лапы, падал и возвращался к самке, которая стояла и качала головой туда-сюда, хронометражист их заточения, отсчитывающий его массивным меховым маятником. — Он так делает всегда, когда я прихожу, головой болтает, пожаловалась девочка, прижимаясь к внешней решетке. Маленький мальчик спросил, — Как их зовут? Самка повернулась к пещере в скале, подвергнув людей грязному виду своего неотчетливого зада. Молодой негр стоял и таращился. Толстяк с желто-коричневым галстуком прицелил экспонометр и отступил, чтобы настроить дорогую фотокамеру.