— А ты думал, я отправился в Лапландию, да.
— Мой дорогой друг, я не имел ни малейшего понятия, куда ты отправился, сказал Бэзил Валентайн, не отворачиваясь от медвежьего вольера. Голос его звучал натянуто и слегка устало. Он был в сером двубортном пальто, чуть приталенном, с полным рядом пуговиц, в серой шляпе с загнутыми полями, серых перчатках, а его галстук полосовался черным и темно-красным цветом. Полярный медведь подошел, оглядывая его с ног до головы, встал на дыбы у прутьев, со зримым половым органом, болтающимся среди меха, стянутого в нити водой, и удалился, позеленевший у шеи. — Но выглядишь ты этим утром решительно лучше, добавил Валентайн, словно нуждаясь в этом импровизированном наблюдении, чтобы обернуться и присмотреться. — Где ты был?
— Я? В турецкой бане. Господи, но как же холодно.
— Если бы ты надел пальто…
— Какая разница, все равно было бы холодно, правильно?
— Знаешь, продолжил Валентайн, когда они вышли из галереи, — глядя на твои ноги, я чуть ли не удивляюсь, что они там, на земле. Отчасти ожидаю видеть пустые штанины, развевающиеся на ветру.
— Да. Ненавижу холод.
— Поедем в центр и купим тебе пальто? Видеть тебя таким сгорбленным, с руками в карманах…
— Пальто? Нет, но слушай, кое-что есть. Кое-что есть. Сегодня утром я был в банке, ходил за деньгами. Пошел снять деньги, и мне сказали, у меня только несколько сотен долларов. Как же так, там должно быть… должно быть…
Бэзил Валентайн поджал губы, но не так, словно принял данную тему, а словно сменял одну тяжелую мысль на другую. — Ты не узнавал, насколько Браун контролировал тот счет, верно.
— Да нет, я… Он клал деньги, а я снимал.
— И ты не видел его… в последнее время. Со времен твоего… разгула?
— Я помешал его убийству… но вот. Я только что сбежал от собственного.
— Что ты хочешь этим сказать? нетерпеливо спросил Валентайн.
— Неважно. Даже не буду пытаться объяснять. Ситуации хрупки.
— Право… что произошло? строго спросил Бэзил Валентайн, шагая с опущенной головой, когда они приблизились к лестнице под землю. Он говорил не громче, чем если бы требовал что-то от себя самого, и равно нетерпеливо, зная вопрос, но считая необходимым услышать его в словах, будто за ним обязан последовать столь же внятный ответ, — и довольно этих глупостей, добавил он.
— Нет. Нет, я не шучу. Кто скажет, что произошло? Как же, у нас есть движение и удивление, движение, удивление и распознавание, снова и снова но… кто знает, что произошло? Что произошло, когда зарезали Карно? Как же, человек забрался в карету и воткнул нож ему в живот, и никто бы об этом не узнал, если бы он не задержался крикнуть «Vive l’anarchie»[190]. Все наши ситуации так хрупки, понимаешь? Если я встречу тебя, случайно? в дверях? или приду по приглашению, на коктейль? или по аккуратно подстроенной оказии? Даже это. Неважно, ты поймешь. Они крайне хрупки. И все это… все это…
Перед Бэзилом Валентайном, когда он остановился снять перчатки перед лестницей, взмахнули рукой. Все это тянулось вот уже несколько минут, и Валентайн был очевидно раздражен. Разумеется, он знал о смехотворной оплошности анархиста Казерио после убийства президента Франции, полвека назад, образ, что теперь осаждал его со всей живой настойчивостью тех малозначительных подробностей, которые кишат в памяти, когда в ней копаются в поисках беды столь тревожной или столь позорной, что память ничего не желает выдавать сознанию, покуда ее не разрыхлит время, чтобы чудовищность поступка можно было оценить на расстоянии и с этого расстояния сбросить со счетов. Бэзил Валентайн снял перчатки и недолго постоял, глядя на свои руки там, в начале лестницы, будто восстанавливая то, что скрывали перчатки, и проверяя левую руку, которую он положил на правую с проблеском золотой печатки на солнце. Затем, сжав серые перчатки за спиной, он спустился.
— Ты видел вчера ночью луну?
— Не сказал бы, что обратил внимание, ответил Валентайн; выглядел он довольно старым; хотя в профиль его лицо сохраняло силу, обостренную теперь глубокими раздумьями, отраженными в голосе.
— Да, в последней четверти. Лунный серп.
Они прошли рядом с бассейном морских котиков в центре зоопарка, и тут дорогу им загородила девочка полутора лет, которая уставилась на Бэзила Валентайна, а тот снова задержался, чтобы достать пачку сигарет «Вирджиния». Девочка была без шапки, с мокрым носом, из ее штанины методично капало.