— Гендель, сказал он, протягивая ей бокал. — «Триумф истины и справедливости»{368}.
Она огляделась и поднесла бокал к губам. — Как думаешь, в следующем-то году мы попадем на Фестиваль нарциссов на Гавайях?
Проливались напитки, на каминной полке прожгли еще одну бурую борозду, люди сталкивались, извинялись и здоровались, и Эллери, заткнув зеленый шелковый галстук обратно в пиджак, сказал: — Давай просто пока не будем об этом. А это кто? добавил он, кивнув на блондинку.
— Не знаю. Она здесь с кем-то. Она собирается в Голливуд.
— Хочу еще выпить, сказал Эллери и направился к блондинке.
— Эллери, пожалуйста… Но он уже ушел. Она села, с котенком в руках.
— Что это значит, произнес тяжелый голос рядом. — Мусорки на улице, в Ист-Сайдс дети играют в канавах, плавают там в грязной реке, да? Что то значит?
— Что ж она говорит ей Париж напоминает полный рот гнилых зубов, но я думаю, Париж — это как сходить в кино…
— Очаровательный отельчик у Сен-Жермен, вряд ли за все время там я пересекала реку больше двух раз. Я по-настоящему жила на левом берегу, там намного лучше — архитектура, форма облаков…
— Ну конечно, если вам нравятся Альпы. Мне-то они кажутся ужасно претенциозными… Я хочу сказать — что можно сделать с Альпом…
— Он все еще в Париже. Писал, что как раз купил себе «рено», такая красота…
— Ах да, обожаю его. Оригинал?
Эстер встала. Ее лицо раскраснелось. Музыка ее нервировала, потому что пластинки шли в случайном порядке, одна шальная сторона Генделя за другой в беспорядочной последовательности. Она двинулась к комнате, где раньше находилась студия и откуда доносилась музыка, и натолкнулась на человека, который говорил: — Хочешь сказать, впервые слышишь о Мурти-Бинге? Не успела она пройти и половину комнаты, как путь преградило огромное поблескивающее лицо. — Детка, мне тут сказали, ты ищешь врача, и…
— А вы знаете врача? спросила Эстер, слишком растерявшись для обороны.
— Нет но я тоже ищу. Может поищем вместе…
Эстер нашла Розу сидящей в темноте. — Нравится музыка? Это я ставлю, сказала она. — Да, но возможно, он бы не хотел, чтобы пластинки побили, Роза. — О, я их не побью, сказала Роза, улыбаясь ей во мраке. Вдруг Эстер обняла ее одной рукой; а потом так же резко отодвинулась и оставила наедине с фонографом.
— Вот же я глупышка. Пыталась покончить с собой дважды за две недели. Во второй раз очнулась только через два дня. Снотворное.
— Сколько ты приняла таблеток?
— Двадцать три. А что?
— Просто интересно. Всегда полезно знать.
Эстер закрыла глаза, словно запираясь от звука, и двинулась в сторону Дона Билдоу, которого заметила на другом конце комнаты за разговором с малорослым молодым человеком и тощим мужчиной в зеленой шерстяной рубашке с расстегнутым воротом.
— Да, я почти дописала, сказала женщина возле нее редактору. — Называться будет «Некоторые мои лучшие друзья — гои». Я зам устала от мучительных извинений наших чувствительных меньшинств. Часто задумываюсь, как хорошо должно быть собакам, когда бульдог говорит: вот борзая, вот бассет, пекинес — и никто не против. Все они — собаки. А у нас достаточно сказать что-нибудь вроде «еврей», «католик», «негр» или «гей» — и кто-то уже готов тебя зарезать…
— Простите, что перебиваю, сказала Эстер, — но с кем разговаривает Дон Билдоу? Тот, высокий.
— Это критик. Не помню, как зовут. Он раньше рецензировал книги в «Олд Массес».
— Второй зовет себя поэтом, сказала говорившая до этого женщина. — Профессиональный еврей, если вы меня понимаете.
Рядом мужчина, куривший что-то из пачки с этикеткой «Гарантия: не содержит табака», разговаривал с трепещущим блондинчиком, напоминавшим, как в конце концов кто-то скажет, oeuf-dur-mayonnaise[194]. Высокая женщина показала на него с вопросом своему мужу: — А это что за совершенный чудак? Он просто-таки часами говорит о геометрических телах Уччелло. Что бы это ни значило.
— Это один из наших… более чувствительных писателей, произнес ее муж, выпуская воздух так, словно это соленая вода.
— Да, пробормотала она, — вижу, ему хватает, отчего быть чувствительным. Она наблюдала, как объект ее взора приостановил пируэт прощания со словами: — Но ведь все мои дорогие друзья экзотичны, все они шиворот-навыворот, как неправильные глаголы в любом цивилизованном языке, а всё — от слишком частого использования!..