Той холодной ясной ноябрьской ночью вдовец отплыл на лихтере с багажом на один предмет больше, нежели в начале пути. Гвайн не разрешил похороны в море. При входе в испанский порт его ждали тяжкие испытания, в основном связанные с предметом, записанным как «Importacion ilegal de carnes danadas»[3], — испытания, преодоленные лишь благодаря круглой сумме, покрывшей штраф, пошлину, акцизы, сборы, подати и дозволение архиепископа, поскольку тело было явно еретическим по происхождению. Наконец громоздкий мешок закрыли в ящике из красного дерева, который Гвайн покатил на телеге по стране в поисках подходящего для его захоронения места.
Наконец на возвышенности за деревней Сан-Цвингли, выходящей на каменистую равнину Кастилья-ла-Нуэва, Камилла Гвайн обрела приют за оградой рядом с другими платежеспособными жильцами — после церемонии, которая лишила бы ее пращуров кальвинистского самообладания и могла бы устрашить ее собственную протестантскую сущность» кабы она еще дышала, чтобы возразить. Но ничего неподобного не случилось. Ящик лег на свою высокую полку в boveda[4], не удержанный роптанием, что могло подняться среди верных вокруг, потревоженных появлением еретического гостя в краю, где даже прокаженных сжигали или хоронили обособленно из страха, что они заразят своей болезнью мертвецов. К вечеру ее присутствие уже стало родным, безнаказанным средь увядших цветочных подношений и венков из бус или металла, средь битых стеклянных фасадов и шатких икон, имен замысловатей ее собственного, фотографий под стеклом, средь многочисленных детей и пустых дожидающихся отделений, покуда хранящих колотые вазы или сломанные метлы. По соседству с фотографией косоглазой девочки в длинных белых чулках Камилла осталась лежать с раскинувшейся у ее ног Кастилией, чья суровая гладь равнин столь же безразлична к воспоминаниям о происходящем на ней, что и гладь моря.
Тогда преподобному Гвайну исполнилось сорок четыре. Это был человек выше среднего роста, с редеющими и седеющими волосами, полноватым и пунцовым лицом. В его одежде, хотя и предписанной мрачной расцветки, чувствовалась некая примесь, с самого начала тревожившая его начальство. С возрастом дыхание Гвайна все свежее обдавало тмином, чьи семена часто применяются для придания вкуса шнапсу, а глаза то сияли с пристальным интересом к насущному делу, то взирали куда-то далеко, за пределы границ времени. К тому моменту он обрел внешность человека, дожидавшегося того, что произошло уже давным-давно.
Юнцом в новоанглийском колледже он изучал романские языки и математику, специализируясь на классической поэзии и антропологии, — его семья все эти предметы считала безопасно заунывными, поскольку язык — подобающая для студента область, и ничто не предлагает менее плотскую картину мира, чем стереометрия. Антропологию они считали лишь изучением старых костей да измерением голов язычников; а что до классиков, редко кто заподозрит в вольностях Менандра («Шагал походкой вялой и изнеженной, В одежде до пят, дыша благоуханьями…»{7}). Вечерами Гвайн запирался с Фомой Аквинским либо возводил с Роджером Бэконом прочные геометрические доказательства существования Бога. Шли месяцы и затем годы в школе богословия и семинарии. После он странствовал среди примитивных культур Америки. Занимался миссионерством. Но с самого начала не умел успешно убедить своих подопечных в ответственности за совершенный в начале Творения грех, который, как они его понимали, они были готовы и способны (уж очарования для этого у них хватало) повторить сами.
Не лучше удалось убедить прихожан и в том, что ради их спасения какой-то человек умер на дереве: один старый индеец, если Гвайн перевел верно, назвал это «ужасным самомнением». Преподобный записал на свой счет немного обращенных, и то обычно женщин, калек да еще одного человека на пороге между этим светом и тем, принявшего рай, как дети соглашаются на поездку в незнакомый парк развлечений. Хотя один бывалый старый воин заявил, что обратится лишь с той гарантией, что попадет в описанный Гвайном задорный ад: вот это больше похоже на место для мужчины; а услышав о кровавых достижениях сего рьяного кандидата (заодно предложившего для пущей уверенности добавить в свою коллекцию и скальп наставника), миссионер заверил, что ему не о чем переживать. Но высокие люди вокруг и слышать не желали об эфемерных и проникнутых виной перспективах Гвайна и по-прежнему обожествляли деревья, бури и прочие порождения природы. В тревоге созвав собрание, помрачневшее церковное начальство постановило, что Гвайн еще слишком молод. И явно слишком увлечен тем, что видел. Его вызвали в семинарию освежить знания — тогда-то он и пристрастился к шнапсу и начал курс митридатизма, что еще сослужит ему добрую службу на склоне лет.
4
Склеп (исп.). На некоторых испанских кладбищах гробы не хоронят в земле, а замуровывают в многоуровневых склепах, которые называются boveda.