— Хоспади, я думал, ты уехал в Перу.
Отто поднял глаза на Эда Фисли. — Но мы же только что встречались, день-два назад.
— Знаю. Хоспади, ты что, успел сгонять туда и обратно? В смысле что ты здесь делаешь?
— Просто услышал, что здесь вечеринка, ответил Отто и добавил, — не знаю, поднимая стакан.
— Знаю, в смысле Хоспади, знаешь? Этот ненормальный латинос таскается за мной всю ночь. Что тут вообще играют? Он немо склонил голову набок под фрагмент из «Музыки для королевского фейерверка»{388}Генделя под аккомпанемент мистера Кротчера, поющего из кресла «Прощай, черный дрозд»{389}. — В смысле нет, чтоб сыграть «На солнечной стороне улицы»{390}, знаешь? За мной еще кое-кто таскался весь день, один марафонец, познакомились в баре. Сорок миль в день, начинаешь в четыре утра, приходишь в три дня и обедаешь. Главное — иметь цель, сказал он мне. Марафонец, в смысле Хоспади, какие излишества. А теперь вот латинос. Слышал, ты продал роман.
— Пьесу, я… начал Отто.
— Да, Хоспади, теперь попробуй крейсер продай.
И два молодых человека допили и стояли молча, глядя отсутствующим взглядом на комнату, слегка задеваемые брызгами слов вокруг.
— Тот, про даму из Первой унитарной церкви из Кеннебанкпорта, которая заказывает на церковный ужин салфетки с монограммами и… Ой, я его уже испортил.
— И даже чуть больше ста лет назад во всех частных домах Парижа было не насчитать и десяти ванных…
— За сто лет население Европы утроилось, что это значит?
— И вы слышали историю о раздевалке в Фар-Рокуэй?
— Я ему говорю: если ты правда веришь в то, что там понаписал, ты морально обязан вышибить себе мозги.
— Ну виски еще ничего, сказала девушка с перебинтованными запястьями, — но ради Бога, не давайте ему джин, джин замедляет рост, мы проверяли на котенке.
Ближе женщина в висящем мешком платье для беременных сказала: — Косоглазые приносят мне неудачу.
— Не только косоглазые, продолжила высокая женщина, — но и с усохшей рукой, с костылями и дурачки. Можете представить, чтобы все это был один человек? И вдобавок в костюме с защипами и хлястиком?
— Embarras des richesses[195], или так могло бы быть для того олуха со шваброй на голове там, на диване. Его главная проблема — он так и не закончил психоанализ, и оплачивала его, естественно, какая-то девушка… Ее подергали за юбку. — А тебе что надо?
— Мама опять прислала меня за снотворным.
— Что ты читаешь?..
— Ой, я не читаю, сказала девочка с «Приучением к горшку и демократией» в руках. — Это какой-то дяденька…
— Вот, сказала женщина, открывая сумочку. — У меня есть с собой. Она достала китайскую шкатулку для зубочисток и повозилась с ее сложным замком. — Ой, минутку… боже мой, чуть не дала тебе свой «Секонал»{391}. Его привозит друг моего мужа из Мексики, продолжала она, шаря внутри. — Вот, пожалуйста, дорогая…
— А теперь лучше отправляйся вниз и…
— Не обижай бедное дитя.
— Очередное чувствительное меньшинство — дети? Если услышу хоть еще об одном…
— В смысле Хоспади, чувствительные меньшинства, знаешь? подхватил Эд Фисли, поворачиваясь к Отто. — В смысле это же на самом деле такие, как мы с тобой, ты да я, это мы угнетаемое меньшинство. Белые, протестанты, мужчины, старше двадцати одного, в смысле, нам нигде нет места, знаешь? И, наконец, все мы просто пародии друг на друга. В смысле Хоспади иногда я жалею, что не учился в колледже. Что случилось? он осекся, увидев выражение Отто.
— Ничего. Та девушка, та блондинка, на минуту мне померещилось… Ничего.
— Она? Я ее откуда-то знаю, хочешь, познакомлю? Отто что-то пробубнил и потянулся к ближайшему полному стакану. — Нет? Я тебя понимаю, Хоспади зачем начинать все снова-здорово? В смысле, это как с тем марафонцем, знаешь? Что делаешь, когда доберешься до конца? Ешь и в постель.
— Знаю, глухо сказал Отто, глядя в пол. — Странно, я раньше думал, если переспать с девушкой старше или больше меня, то все нормально. Потом, знаешь, когда я был в Центральной Америке, странно, я думал, если платишь девушке, то все нормально, но если платишь много, то это грешнее, чем если платишь мало, но все же казалось честнее платить деньгами, чем… чем притворством, будто ты… чем платить… собой, закончил он неопределенно, все еще глядя в пол.