— Знаю, знаешь? В смысле представь, чтоб начинать только сейчас. Мой старик говорит, ты не мужчина, пока ты не глава семьи. У него семья есть, продолжил Эд Фисли так же неопределенно, глядя на свои ботинки. — Большой старый особняк в долине Гудзона. Там была ставка Корнуолисса, а может, Лафайета или генерала Шермана, не знаю, но туда не войдешь, не представив, какие там устраивали балы, послов и президентов, ну знаешь, в смысле до хрена исторический. И теперь там сидит моя мама и раскрывает посылки, у нее только одно на уме, когда кому угодно приходит посылка, она прям так радуется. В смысле даже белье из чистки. Даже продукты. Знаешь? И теперь в трех милях оттуда строят государственную больницу, там полно идиотов, слабоумных то есть, и какие-то ниггеры строят прямо через реку долбанутый религиозный лагерь. В смысле ничего не имею против ниггеров, но Господи, знаешь? Эд Фисли допил. — Каждый раз как приеду домой, он словно ветшает. В смысле просто представь, чтоб быть главой семьи в таком месте. Начинать только сейчас. В смысле Хоспади ведь все ветшает, знаешь? Люди ветшают, друзья ветшают, машины ветшают, иногда их проще раздолбать, пока еще новые, и не придется смотреть, как они ветшают.
К ним приближалась низкая блестящая фигура в сером костюме из «акульей кожи», которую, в свою очередь, преследовал кто-то со словами, — Это вы всем рассказываете, что наша компания подкладывает в собачий корм наркотики, чтобы собаки подсели на нашу марку?..
— О-о, сопо[196]… Меня о таком предупреждали, сказал аргентинец, сбегая в сторону Эда Фисли. — Прошу прощения, я не помешаю? Нас разлучили, когда мы говорили о…
— Крейсерах, устало сказал Эд Фисли и, взяв подопечного, оставил Отто таращиться в пустой стакан. Тот даже не поднял глаза, когда рядом кто-то сказал, — Она мне говорила, на кухне есть еда, но я зашел, а там два психа, один почти голый, а второй мажет его маслом.
Ровно гундсл голос Стэнли, как далекое течение, — Да но дай мне договорить… для Агнес Дей. — Я не хочу сказать, что сам спасен, от этой современной болезни, продолжил он с настойчивостью, не дававшей ему увидеть, что она больше чем устала, на самом деле даже измождена в настолько тяжелой степени, что физически это проявлялось только в своем дрожащем выражении. — Вот что это такое, болезнь, нельзя жить так, как живем мы, и не подхватить ее. Потому что время подается нам отрезками, мы знаем его только так. В конце концов мы не можем даже представить себе континуум времени. Каждый отрезок существует сам по себе, и вот поэтому мы живем среди палимпсестов, потому что в конце концов весь труд должен вместиться в единое целое, выражать идеальное действие, как говорит Аристотель, а это сейчас невозможно, невозможно, из-за развала, повсюду обломки…
Вдруг рука Отто вскинулась к внутреннему нагрудному карману: можно было подумать, его укусили, таким невольным стал этот рефлекс. — Нация часовщиков, можете назвать страну, лучше подходящую для производства атомных бомб?
— О боже, быть в Европе, где угодно в Европе, даже во Франции…
— Мод, это твое? Большая Анна носила это под платьем.
— Даже в Моберже, даже в угольной шахте.
Лицо Отто не выражало ничего: без внешнего наблюдения у его черт словно не было причин собираться так или иначе. Лоб — гладкий и без морщин, губы — вместе и ровные. Но у глаз стянулись еле заметные следы волнения, когда он посмотрел на дверь, где Эстер стояла с женщиной, носившей перевернутую орхидею, и еще двумя-тремя другими вокруг почетного гостя, а тот являл зрелище внешней небрежности и расхлябанной позы в соответствии с тем смирением, которым делился в своем бестселлере с душевными метаниями. В этот миг Эстер поймала взгляд Отто с воинственным видом, немедленно ввергшим лицо Отто в смятение, распахнувшим его воспаленные глаза; хотя почему, он бы и сам не ответил, когда отвернулся и сделал вид, будто разговаривает с женщиной в висящем мешком платье для беременных, которая только что сказала, — Монастыри — это полезно для Америки, благодаря им на улицах меньше педиков.
Тут Отто увидел Ансельма, который насвистывал с мягкой резкостью сквозь зубы и наблюдал за Стэнли. Отто быстро отвернулся, словно боясь, что его узнают, в чем-то обвинят; но Ансельм все насвистывал, все наблюдал за Стэнли.