Эта самодостаточность отрезков, вот в чем наше проклятье, отрезки, которые ничему не принадлежат. По отдельности они ничего не значат, но почти невозможно сложить их в целое. И теперь без постоянного ощущения времени невозможно создать собрание произведений, поэтому пытаешься вместить все части в одно, которое будет существовать само но себе и служить тому же, чему служит целая жизнь отдельных произведений, чему-то выше себя, и я… эта моя работа, триста лет назад она была бы мессой, потому что Церковь…
— Но дорогой мой… раздалось с другого конца комнаты, от женщины с перевернутой орхидеей.
— И она бы уже была закончена, потому что Церковь…
— Но дорогой мой мистер… Потт, верно? звучал ее голос, пока она случайно плеснула из бокала ему на туфлю и прожгла рукав Дона Билдоу сигаретой, — я и есть Друг{392} по праву рождения.
Пока к нему сзади приближался Ансельм, Стэнли услышал смутный резкий свист, полуобернулся и заговорил быстрее и непосредственнее с Агнес Дей, которая слушала с напряженным вниманием. Ансельм шел с медленным беспечным безразличием, врезаясь в людей так, словно они пышно набитая мебель. — Давай, детка, еще стаканчик хорошего джина — и найдем тебе самого миленького доктора, да ты так хорошо выглядишь, так бы и съел!., о-ой… Ансельм врезался, врезался в девушку с перебинтованными запястьями, которая продолжала, — Мы подумывали завести вместо этого двупалого ленивца, они просто висят на карнизе для душевой занавески целый день и ничего не надо делать.
— Эй Стэнли, а где твой инструмент? спросил Ансельм, подойдя сзади. Достал грязную карманную расческу без нескольких зубцов. — Вот, не хватает «до» первой октавы, но если найдешь туалетную бумагу, я тебе саккомпанирую для «Спешим мы немощными, но усердными шагами»… не принес свой инструмент?
— И я конечно не читаю Вольтера, продолжал Стэнли с дрожащим от усилия голосом, — но где-то наткнулся на его слова, «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать». Может показаться непочтительным, но…
— Звучит откровенно еретически, черт подери, сказал за его спиной Ансельм.
— Но… даже Вольтер видел, что без небесного суда не обойтись, потому что ничто не самодостаточно, даже искусство, а когда искусство — не выражение чего-то высшего, когда оно, даже можно сказать, не вдохновлено, оно распадается на отрезки, в которых нет никакого смысла и нет никакого…
— Заговорил как Симон Волхв, вдохновлено, Господи Боже, сказал Ансельм, положив чумазую руку Стэнли на плечо. — Может, съездишь посмотреть на его сердце, как раз выставляют в Bibliothèque Nationale[197]. Вдруг ты его поймешь. Через осмос.
— Симона Волхва? сказал Стэнли, поворачиваясь, в замешательстве. — Вольтера, Господи Боже. Он похлопал Стэнли по плечу. — Как твоя дырка, Стэнли? Двое обернулись, подняв брови от изумления. Агнес Дей притворилась, будто что-то ищет в своей большой сумочке.
— Почему, что…
— Трещина у тебя на потолке, а ты как думал, о чем я.
— А, я не знал, что ты… чуть-чуть длиннее, на три восьмых дюйма длиннее, я…
— Какого черта там у тебя в кармане? спросил Ансельм, кивая на боковой карман Стэнли, выпиравший и тянувший пиджак с той стороны. — Будь я проклят, сказал Ансельм, залезая в карман раньше, чем Стэнли успел отойти, — ручное зубило. Я слышал, но не верил.
— Ну, я приехал на метро, и…
— Батисидеродромофобия! А я вам что говорил! заявил зевака. Ансельм поднял прищуренный взгляд. — А что это у тебя в кармане?
— Стетоскоп, сказал Ансельм, — а на что похоже.
— Ансельм! Что ты здесь делаешь? Все повернулись к Дону Билдоу. — А где… ты же должен следить за…
— Я отвел ее в кино и оставил там, пока не вернусь.
— В кино! Но… какое кино, где, где она, как ты мог…
— Ну ладно, скажу правду… в общем, не волнуйся. Хороший фильм, пойдет ей на пользу.
— Но ты же не можешь… не мог так поступить…
— Дон, перебил взволнованный молодой человек, хватая его за руку и кивая на кого-то через комнату, стоящего, глядя на маленький журнал в твердой обложке. — Те стихи, стихи Макса, он говорит, они вовсе не Макса, он говорит… ну подойди, скорей.
Ансельм спросил, — Какие стихи? и последовал через комнату за ними, одной рукой сворачивая журнал, в этот раз — обложкой наружу («Пинап-милашки»), другой — цепляя бокал и уже демонстрируя краешки пожелтевших зубов в ухмылке.
Стэнли проводил их озадаченным взглядом; потом увидел, как Эстер, с которой он был незнаком, подходит к Отто, и нерешительно подал сигнал со словами, — Вон Отто, у меня до сих пор двадцать долларов, которые он мне одолжил, не понадобились… Его сигнал остался незамеченным; он прислушался к напряжению музыки и повернулся обратно к Агнес Дей, сидевшей с закрытыми глазами. — А знаешь, что Гендель написал на крышке своего клавесина? Musica Donum DeiL…[198] он еще сохранился, договорил Стэнли в безотрадном утешении, поднимая глаза, смущенный перспективой перед ним, плотью, оставленной светом разборчивой воли.