— «Ich verginge von seinem stàrkeren Dasein…» Хахаха, это стихи Макса? Die erste… хаха, хахахахахаха из Duineser Elegien von Max Rilke[200], хахахаха
— Эстер, у тебя есть Рильке? эти самые… элегии?
— Есть, запнулась она (потому что это была неправда), — но я их одолжила.
— Но не Рильке, он бы не посмел, повторил Дон Билдоу, словно это вопрос мнения — или сплетни, которую, если отследить, еще можно опровергнуть.
— Попроси уж его показать и Sonet tc an Orpheus{394}, тебе понравится.
— Заткнись, Ансельм, сумрачно сказал малорослый поэт, маня человека в зеленой шерстяной рубашке.
— Ты должен был знать, крикнул на него Билдоу, пока он плелся к ним.
— Че?
— Эти, эти… стихи, эта вещь Макса, ты же писал прошлой весной статью про Рильке, ты…
— Рильке, но она была о Рильке, Рильке как человеке, статья о Рильке как человеке…
— Макс Рильке. «Weisst dus noch nicht?»[201]… юродствовал Ансельм, размахивая своим журналом, набрасывая что-то на шею. — Господи, ты что, еще не знаешь Макса? Как та рубашка, которую он порезал и вставил в рамку, он назвал это картиной «Душа рабочего»?
— Заткнись… повторили ему, но Дон Билдоу таращился на Ансельма молча. Затем, — Рубашка? прошептал он.
— И те картины, которые он выставляет сейчас, абстрактные картины, которые он продает сейчас, не знаешь, что ли, где он их взял? Макс Рильке Констебль, продолжал со смехом Ансельм. — Ты не знал, где он их взял? что все это фрагменты прямо с полотен Констебля?
— Боже мой, дорогой, извини, сказала высокая женщина, — но у этого создания моя горжетка… Она направилась к Ансельму, раскалывая по пути многочисленные разговоры.
— Знаете, че случилось, когда умер Карузо? Наука вскрыла его горло, чтобы посмотреть, как он так пел. Знаете, че это значит?
— Мы знаем хотя бы половину того, что с нами происходит?
— А знаете, почему французы такие честные? потому что в их языке так мало слов, что им некуда деваться.
Отто медленно двигался через комнату, неопределенно, боком, пятясь, поднимая наполовину полный стакан, все ближе к двери студии, словно в той тьме может работать спрятавшаяся там фигура, все еще не ушедшая оттуда и молчащая после прошедших двух лет.
— Привет, сказала Роза, глядя на него с улыбкой.
— Ой! он вздрогнул, увидев ее на полу. — А… ты?
— Да.
— А ты, ты, значит, сестра Эстер?
— Роза. И она продолжала улыбаться, пока он смотрел на нее, чуть не морщась, словно что-то искал в ее лице. Потом, — Ты похож на доктора, сказала она. — Только доктор был не такой старый.
— Доктор? В смысле доктор, который приходил… к Эстер?
— Да, сказала Роза и вдруг отвернулась. — Убить ее прекрасного ребеночка.
— Но… В смысле, тебе об этом рассказали? Эстер, о… малыше?
Роза посмотрела на него. Она снова улыбалась; но это была другая улыбка. — Это не настоящий ребеночек, сказала она тихим голосом заговорщицы. — Потому что Эстер его выдумала, она его только выдумала.
— Выдумала? Но в смысле, это он так сказал? доктор? что это… В смысле, как это называется, истерическая беременность? Так он это назвал?
— Да, подтвердила Роза после мгновения раздумий, двигая губами, словно, вспоминая, вкладывала в них слова. — Так он сказал, когда его убил, потому что так он его и убил. Это самые лучшие детки, сказала она, когда Отто отвернулся от нее и уставился в комнату. — Разве нет? лучшие детки, потому что они никогда не растут, а когда умирают, отправляются туда, где ничто не происходит, и зависают там навсегда…
Ее вздох задержался в воздухе, пока Отто таращился в комнату, слушая высокую женщину, внимательно глядя на нее, словно каждое ее слово и движение чрезвычайно важны, хотя не слышал ничего, что она говорила, — Разве они не очаровательны? Бабий ум{395}… доставая из сумочки инкрустированную веточку и вешая на мочку. — Их подарил мой муж, он говорит, с украшениями женщина лжет намного убедительней, продолжала она, вешая вторую. — Я только что дала ему денег и сказала пойти купить себе чего-нибудь и обещала не спрашивать, договорила она, со щелчком закрывая сумочку. — Нам потом еще на другую отвратительную вечеринку. Она прочистила горло, оглядываясь, и снова продолжила, — Вы встречали этого очень… пышущего здоровьем вожатого бойскаутов? Не считая его носа, пожалуй. Я подслушала, как он сказал, что бойскауты ударили его тротуаром.
Все это время Мод Мунк не двигалась. Она сказала, — Я не видела Арни уже несколько часов.
— Ни черта не поздно, сейчас утро, сказал мужчина в форме.
— Где-то всегда утро… Она посмотрела на стену без окон.
200
Кто из ангельских воинов услышал бы крик мой?
Пусть бы услышал. Но если б он сердца коснулся
Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье.
P. М.