— Ууу, отвезти тебя домой? спросила униформа, все еще стараясь заглянуть туда, где Мод искала то, о чем уже забыла.
— А где ты живешь? спросила она рассеянно, посмотрев на него.
Агнес Дей взяла Стэнли за руку, чтобы сказать, — И каждый раз, когда люди встречаются, они словно еще чуточку отдаляются друг от друга.
— Эти расколы всюду, между всеми и вся, немедленно подхватил Стэнли, — это заблуждение оригинальности, самодостаточности. И в искусстве, даже в искусстве…
— Ты его не знал? Он умер в моей квартире в Париже, когда у меня было первое сольное выступление.
— Когда искусство само пытается стать религией, упорствовал Стэнли, — религией совершенных формы и красоты, но тогда оно само по себе, не объединяет людей, не… как Церковь, но взгляни на раскол между людьми и современным искусством…»
— Когда я еду за границу, хочу смотреть страны, кому сдались люди? На людей можно посмотреть и на Бродвейской линии метро.
— Чертовски славная музыка, этот Моцарт, сказал Небритый Здоровяк. Он только что замешал целый кувшин мартини, который влил в большую карманную флягу. — Правду-матку говорю.
— Ну а вам не кажется, что все меняют размер?
И наперекор рваной орхидее, что опустилась и болталась перед его лицом, Стэнли продолжал, — Не ради любви к самому произведению трудится человек, а чтобы через него выразить любовь к чему-то высшему, ведь лишь так искусство поистине свободно, когда служит чему-то выше себя, как и мы, как и все мы…
И за его спиной — хриплым залпом шепота, — О, это мое! это мое!
— И поэтому ты должна перестать держаться в стороне, Агнес, потому что Церковь…
— Да-а, это мое!
— Пить больше нечего, сказала женщина, к которой он обращался, но глядя мимо него на тонкое ломаное лицо. Там желтые зубы изорвали звук в смех.
— Наполните сосуды водою. И наполните их до верха{403}…
— Ансельм…
— Еще не пришел час мой, ответил Ансельм, сдерживая рваные края, чтобы бросать слова в лицо Стэнли, потом, глубоко вздохнув, засмеялся через плечо Стэнли, — Что мне и тебе, жено…{404} Стэнли стукнулся об него, поворачиваясь всем телом, словно сведенный судорогой, пойманный» пока желтые зубы Ансельма выкусывали слова из воздуха между ними, Ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее… И враги человеку домашние его{405}…
Стэнли облизал губы, чувствуя на них чужой жар; и моргнул против пылающих глаз.
— Да, вот тебе раскол — рука твоего любящего Христа!
С отважной нежностью рука Стэнли легла на теплое запястье, где по кости бежал голубой хребет вены. — Почему ты так со всем борешься?
— Ты, ты… Ансельм отстранился. Потом мгновение панически озирался, собираясь с духом, прежде чем смог заговорить, — Да, что за паршивое время быть живым, верно же? Да, я… и разве не хочется как в старые добрые времена, когда папа Урбан продавал свои обрезки ногтей как мощи? и… да, когда можно было выбрать между тремя разными верхними плотями после обрезания Господа…
— Когда я напиваюсь, это что-то значит, вклинилось между ними, вклинилось так, чтобы рука Стэнли успела утвердить свою хватку — сустав хоть и хрупкий, но, сомкнувшись, вздыбил-таки вены на руке Ансельма до разрывного объема. — Так говорить без толку, Ансельм, зачем ты это делаешь?
— Потому что ты не можешь… я, да… Ансельм вскинул руку, без труда разрывая хватку. — Эти жалкие оправдания, эти убежища от жизни, искусство и религия и черт подери ты… и философия, я… и я родился с завесой на голове.
— С чем? Я не…
— Да, плацента, черт подери, почитай хоть старую кулинарную книгу, я, да ну и хрен с ним, не суть. Я учился на медика. Сегодня днем я перепихнулся на славу, продолжал Ансельм бессвязно, доставая из кармана стетоскоп. — Я просто пошел в больницу и я…
— Пожалуйста, не надо о…
— Нет но слушай, я должен тебе рассказать, я хожу в больницу, и меня принимают за особого частного специалиста, медсестры, так я им сам сказал, и потом иду осматривать пациентов, которые думают, что я работаю в больнице, так я им сам говорю, и ты бы видел, какой иногда бывает улов. Сегодня днем был самый лучший. Он потряс стетоскопом, его конец пролетел мимо подбородка Стэнли. — Блондинка, шикарная блондинка, я дал ей три грана с половиной амитала натрия и потом залез в койку и дал ей прикурить… Непрерываемый, он стоял, уставившись на расплетенный кадуцей стетоскопа; потом, свернув его в руке вместе, как металлических змей, прошептал, — Вот что это такое, вот что все это такое… Но не мог сломать и отвернулся, мгновенно найдя взглядом блондинку, ранее обвиненную в добавлении буквы т в «гениального», накрашенную, спокойную, такую же миленькую (ей никогда не быть красивой), такую же безжизненную и несвежую, как фотография, однажды обвиненную в потере и из live; сейчас — в прибавлении f в lie[204]: Секс gracias arris[205], пробормотал он, — вот что все это такое.
205
Пародия на крылатое латинское выражение Ars gratias artis («Искусство ради искусства»).