— Да он меня пять лет уже бесит так, что уссаться.
— Ага, тогда ты уже давно должен мокрый ходить.
— Ну-ка, не буяньте.
— Лады Барни. Спасибо за пиво. Просто скажи этому Санта-Клау су, чтоб закрыл варежку.
— Вы давайте оба не буяньте или по домам. Снег уже перестал.
— Наконец перестал?
— Негостеприимный из тебя хозяин, Барни. Ты же вроде как должен быть гостеприимный.
— Наконец перестало? Чтоб меня.
— Счастливого Рождества,
— И наконец перестало,
— Счастливого Иом-кипура,
— Чтоб меня.
VIII
Затем Адам, увидя Еноха и Илию, молвит:
Скажите, что такое вы:
В телесный вид облечены,
В ад не сошли, коли мертвы, —
Как проклятым наказ?
Ведь знамо мне, Господь велит:
В сей край, хоть мал ты, хоть велик,
А человеку путь закрыт;
И все ж здесь вижу вас.
Недисциплинированные огни светили сквозь ночь, поучаемые неустанной точностью отрядов светофоров, менявшихся с красного на зеленый, с зеленого — на красный, повелевая безднами с равнодушной властностью: ибо ночь снаружи не менялась, и вся заключенная в ней история ночи не стала лучше или хуже: меньше огней — и она была темнее, меньше движения — и более пустой, тихой, непотревоженной и, точно как проницаемые фигуры, что по-прежнему двигались на ее фоне, собой.
Мистер Инёнёню отвернулся от окна и прошел, как будто бы бесцельно в костюме, что на нем бесшумно развевался, к камину, где что-то тлело.
— Fas et Nefas ambulant, репе passu pari…Ha миг он склонил голову к плечу и прислушался. — Prodigus non redimit vitium avari… Изучил циферблат перед собой, пока звучали слова, — Virtus temperantia quadam singulari[211]…
Hoc мистера Инёнёню был не больше чем в двух дюймах от часов Вальями на каминной полке. Он стоял, всматриваясь в них, как всматривался в каждое лицо, с пристальным вниманием клинических точности, лаконичности и умонастроения. Затем поднял глаза к золоченому купидону, бесшумно хмыкнул, опустил к огню, тлеющему под решеткой, на что хмыкнул уже слышно, и подошел к рабочему столу оглядеть, что на нем, и только подрагивающие пальцы сложенных за спиной рук выдавали волнение, пробужденное в нем отдаленным голосом хозяина квартиры. Голос Бэзила Валентайна продолжался, с книгой в белых руках над чистой водой, за чтением в ванной.
Мистер Инёнёню возвышался над землей на невозмутимых пять футов и четыре дюйма, был облачен в коричневый костюм на пару оттенков светлее — или, по крайней мере, мягче, — его кожи. Лицо поднималось энигматичным цветком от чашечки четкой черной бородки. Брови — тяжелые и темные, мало чем скрывающие или хотя бы сглаживающие глаза еще чернее под ними. Темная кожа не теряла патины до самого темечка, где черный пушок, постепенно расцветающий в отчетливые волосы, окружал затылок и рос небольшими пиками над ушами. В анфас, как его минуту видели часы Вальями, в мистере Инёнёню отчетливо проступало что-то восточное.
Обходя комнату, бесшумный на ковре, он словно с трудом сдерживался от того, чтобы все потрогать. Он трогал золотое яйцо на пьедестале у кровати, когда вошел Бэзил Валентайн, в одной руке — закрытая книга, другая держала спереди незавязанный синий домашний халат. — Яйцо?
— Очевидно же, скульптура неполная, пробормотал Валентайн.
— Вы сегодня вечером очень нервничаете, заметил мистер Инёнёню, отворачиваясь от колонны с выражением, которое любое другое лицо приспособило бы к интонации озабоченности, но на его отражалось лишь пассивным любопытством. Его костюм был скроен по фигуре; и, несмотря на всю тихую бдительность, казалось, он колышется в изобилии складок и морщин, сдвинувшись к шкафу, где встал, читая заголовки и при этом трогая корешки. — Вы в девятнадцатом веке, пробормотал он, проводя большим пальцем по Az igazi pozitiv filozofia{415}. — И Мориц — бок о бок с Гардони{416}?..
— Пришли обсудить литературу? Вы и так заставили меня ждать… Мистер Инёнёню одними губами издал упрекающий звук. — A Veres koi to{417}… вы любитель Костоланьи? спросил он, возвращаясь к дивану. Я бы рекомендовал Броди? Не вижу его на полке. Его Faust orvos, его Don Quixote kisasszony{418}…
— Вы уже просмотрели бумаги? нетерпеливо перебил его Валентайн. Из за вас я и так опаздываю на важную…
— Я не знал, какие… и же равно вы еще не готовы к выходу.
— Какие! Они же прямо перед вами, на столе, если бы вы просто посмотрели вместо того, чтобы разнюхивать все вокруг…
211
Произведение из сборника средневековых стихотворений и песен XI–XIII веков Carmina Burana. Подстрочный перевод:
Праведное и Неправедное гуляют
Друг с другом.
Великодушие не успевает.
Алчность — брат ее.
Добродетель даже
в самой необычной умеренности…
[ищет среднего пути].