Но внезапно остывший воздух — и это письмо — вырвали старика в настоящее, от него он отвернулся и побрел в ясность памяти, против которой был беззащитен. Воспоминания стали фактами, безжалостно втянули в свое движение, но беспощадно закрыли от внешних вмешательств, оставили медленно и бессильно плестись средь их жестких толчков. Пронзительный крик Геракла, отдавшийся от дома Двухголосым эхо; и пятнистые лица в зеркалах на кресте. Увидев голову мертвой тети Мэй, Гвайн выяснил, что она носила парик и скрывала это все последние годы своей жизни с тщательностью святой Клары Ассизской. Этот простой гроб ушел глубоко под землю, тогда как другой вздымался над землей на высоту человеческого роста, ожидая раскрытия, готовый расшелушиться при падении: Камилла — и ее смерть, о которой Гвайн никогда не говорил, белый экипаж на каменистой дороге, путь к кипарисам, отмеченный стояниями креста и пометом животных, еще слишком свежим, чтобы собирать на растопку. То отчаянное причастие на Рождество в Nuestra Senora de la Otra Vez: акциденты реальности, Христос из бизоньей шкуры — или же человеческой? — в соборе в Бургосе. Озадаченные быки, порт и окруженный львами Колумб. Затем — деревья Тосканы в их остроконечной вертикальности, виноватый упадок Conte di Brescia, столь прекрасный мраморный портик в Лукке, что никто и никогда не останавливался на него взглянуть; и изображение; и слова Вильгельма Руфуса епископу Гандальфу Рочестерскому: — Клянусь святым ликом Лукки, Господь никогда не одарит меня добром при всем том зле, что Он мне учинил!{60}
Отрывая взгляд от пустого места в небе, где зашло солнце, Гвайн прекратил с запинками пятиться на годы и побежал, помчался через века. Порванное в клочья письмо мгновение лежало на неспокойном воздухе, потом подхватилось, рассыпалось по земле и унеслось от него, словно горстка вспугнутых в небо белых птиц.
II
Très curieux, vos maîtres anciens. Seulement les plus beaux, ce sont les faux[23].
На террасе кафе «Дом» сидел некто, напоминавший молодого Джорджа Вашингтона без парика (приблизительно тех времен, когда он дерзнул отправиться в край Огайо). Она читала книгу, безмолвно шевеля губами. Она пила жидкость желчного цвета из сферического кубка; и где-то каждые двадцать страниц подзывала официанта на безупречном французском: — Un Ricard…[24], и добавляла очередное однофранковое блюдце к Стопке перед собой. — Voilà ma propre Sainte Chapelle[25], сказала бы она об этой высокой башне (заготовленное предложение), если бы кто-нибудь пригласил ее к беседе, присев за столик. Никто не присаживался. Она читала. Любой мог бы видеть, что она читает «транзишн»{61}, если бы посмотрел. Никто не смотрел. Наконец слегка поклонился, словно через боль, небритый юнец, промямлил что-то по-американски и замер с грязной рукой на спинке стула за ее столиком. — J`vous en prie[26] сказала она ясно, опуская свой «транзишн», ожидая, перед тем как продолжить, когда он сядет. — Мерси, пробормотал он и оттащил стул к другому столику.
Париж раскинулась{62}, как исполненное обещание: Ни возрасту не иссушить ее, ни вычерпать привычке не дано ее бездонного разнообразья{63}.
Рядом человек в выступлении на столе демонстрировал два пальца, один был одет как мужчина, другой — как женщина. Трое пьяных молодых англичан распевали «Пикник медвежат». Трое грязных детей из Марокко продавали арахис сверху корзины и гашиш — снизу. Кто-то сказал, что в этот самый день в Bois[27] состоится полет воздушных шаров. Кто-то другой — что кости Карла Маркса захоронены в Хайгейте. Кто-то заметил: — Я правда иду на анализ. Психоанализ. Мальчишка с бородой, в состоянии черно-вельветной (corde du roi[28]) неухоженности, времени на выращивание которой надо не меньше, чем для бороды, сказал: — Мне надо показывать свои картины, надо их продавать, но как пригласишь людей, когда там он? Он умирает. Не могу же я выгнать его на улицу, когда он так умирает… даже в Париже. Девушка сказала, что недавно сняла виллу под Парижем в местечке под названием Сен-Фор-же. — Конечно, там отвратительно, и мне пришлось отвалить страшные деньжищи, чтоб выставить оттуда эту утомительную французскую семейку, но это же такой замечательный старый адрес для почты. Другая девушка сказала: — Мой консьерж возвращает всю мою почту с пометкой «энконю» ток потому, что я дала ей ток десять франков побуа[29]. Тех, кого скоро увидят в Нью-Йорке за чтением французских книг, здесь видели за чтением итальянских. Кто-то произнес с неразборчивым (blasé[30]) произношением: — Un café au lait[31].