— Конечно, я не интересуюсь политикой или такими триумфами научной мысли, как ваши атомные бомбы и водородные бомбы. Все это я оставляю газетам, так уж их самодовольству важно иметь все ответы. Для меня же эта война будет иметь не более чем академический интерес, разумеется, подтверждение пророчеств, содержащихся в пирамиде Хеопса. Как я уже сказал, мы вошли в период… эхм, символизируемый камерой царя, в 1956-м, и только в прошлом году наконец вошли в период последнего горя. Но на данный момент, продолжал он, накручивая на палец полоску мишуры с елки, — меня больше интересует мумия, о которой я говорю, мумия Инк-натон. Разумеется, она умерла всего двенадцати лет от роду, Четвертая династия… разумеется, нечего и надеяться встретить здесь того, кто поспособствует мне сведениями?.. И здесь он вернул взгляд черных глаз не на мужчину перед ним, с кем говорил, а за него, через весь зал.
— Что случилось! Что ты имеешь в виду, что случилось.
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, ответил Валентайн после стольких минут молчания, сколько Браун больше не мог поддерживать.
— Ты с ним виделся, выпалил Браун, вдруг разворачиваясь к Валентайну.
— Даю слово, что не виделся.
— Твое слово! пробормотал Ректалл Браун, отворачиваясь вновь. — Он пошел за тобой. Отсюда он ушел за тобой.
— Так я и понял.
— Вот! Что ты имеешь в виду, ты с ним не виделся.
— Мой дорогой друг, я не видел его уже довольно давно, пожалуйста, вбей это себе в голову. Фуллер упомянул, что он ушел искать меня, зачем ума не приложу.
— Ума не приложишь! Чертовски хорошо приложишь. У Валентайна есть доказательства, сказал он мне прямо-таки в лицо, я оставил их ему… так какого черта он имел в виду? Ректалл Браун снова повернул и поднял тяжелое лицо; и Бэзил Валентайн слабо улыбнулся и так же слабо пожал плечами.
— Значит, ожидаешь, что он вернется?
— Мне откуда знать. Естественно ожидаю, что он вернется. А ты нет?
— И ничего не произошло, когда он здесь был? Никто…
— Никто не стал его слушать. Браун снова опустил глаза к столику перед ним. Его сигара торчала между пальцев сама по себе такая же толстая, в висящей левой руке; и правую он поднял утереть рот.
— И все же это довольно скандально. А знаешь ли, сказал Бэзил Валентайн, впадая в знакомый едкий тон, — у тебя довольно разочарованный голос?
Ректалл Браун не шелохнулся. Даже не поднял сигару; но стоял, уставившись в столик. Его лоб поблескивал.
— Теперь слушай, Браун, не знаю, что в тебя сегодня вселилось, кроме галлона алкоголя, но ты…
— Его последняя картина, перебил Браун, поднимая сигару и оглядывая зал, — здесь есть люди, которым я хотел ее показать.
Тут Браун двинулся вокруг столика, а Бэзил Валентайн быстро погнался за ним, но с противоположной стороны столика.
Сигарета в губах Креме прогорела почти до длины наперстка и так там и прилипла, пока он обсуждал современного французского художника, который, сказал он, — Racinien, vous savez… le goût de l’en deçà. L’instinct de… de l’atticisme, alors. Comme Corot, comme Seurat, vous savez, il est racinien. Comme je viens d’écrire, suprême fleur du génie français et qui ne pouvait pousser qu’en France[225]… На этом Креме замолчал, поднял бровь и аккуратно убрал язву с губы большим и средним пальцем, в ожидании хозяина дома.
Ректалл Браун вильнул, когда Валентайн поймал его за руку при встрече с другой стороны низкого столика перед камином.
— Ну-ка минутку…
— Пусти!., пусти мою руку.
— Погоди, послушай!., ты не можешь…
— Черт тебя дери пусти мою руку. Ректалл Браун резко остановился, и Валентайна чуть не дернуло перед ним.
— Да что с тобой сегодня? Какого дьявола с тобой сегодня?
— Ни черта такого…
— Теперь слушай, слушай меня, сказал Валентайн, уже пытаясь взять его за обе руки. — Не будь идиотом, нельзя показывать еще одну сейчас, нельзя показывать так рано…
— Прочь с дороги.
— Ты думаешь, они дураки? думаешь, они дети? И после того, что сейчас случилось, думаешь, можешь отвести их туда и показать очередного ван дер Гуса без…
Несколько человек оглянулись на смех Ректалла Брауна, что вместе с отрыжкой дыма поднялся над ним посреди большого зала. — И показать им твою рожу, ха? Как думаешь, рассмеются они тебе в рожу, ха? Прочь с дороги.
Бэзил Валентайн быстро шагнул в сторону: Раскрыл белый платок и задержался прокашляться в него, а Ректалл Браун двинулся дальше. Когда он подошел, Креме говорил, — Скажите нам, мсье Браун, что для вас есть самый прекрасный… objet[226], в вашей нынешней коллекции.
Ректалл Браун стоял перед ними с сигарой в уголке рта, бесцветными от ухмылки неровными зубами, зрачками, заполняющими линзы. Он даже не задумывался, а сразу вскинул руку. Люди отшатнулись от жеста; но Бэзил Валентайн, прибывший вместе с ним, нет, и схлопотал прямо по лицу.
225
Расиновский, знаете ли… склоняется к этому вкусу. Значит, инстинкт… аттициэма. Как Коро, как Сера, знаете ли, расиновский. Как я недавно писал, высший цветок французского гения, который мог вырасти только во Фракции… (фр.).