Над этим показным избавлением от потенциала таращились официанты с холодностью остекленелого потворства, обожаемого всеми под него угодившими, также как все собравшиеся обожали грубость, которую звали самоуважением; презрение, которое звали врожденным чувством собственного достоинства; алчность, которую звали самодостаточностью; безвкусную, плохо скроенную одежду, восхваляемую за равнодушие, и широко разбросанные позерства высокой моды за Сеной, называвшиеся в зависимости от места проживания неподражаемыми или шикарными. Чудесен для широко раскрытых глаз, навостренных ушей и разумов эректильного свойства, выдающего наивный трепет заатлантического происхождения (оно всегда настороже под такими одинаковыми прическами, длинноволосыми и нечесаными — у мужчин, коротко подстриженными — у девушек), сей спектакль полностью воплощенной культуры. Они почитали за пик превосходства то, что здесь уже нечего прибавить или убавить: ни дерево не посадишь, ни здание не снесешь (они не посещали Ле-Бурже; развалины за Отель-де-Виль нашли живописными), нет ни слишком низких деревьев, ни слишком высоких зданий (те раздвигающиеся фонарные столбы на мосту Каррузель), ни единого бутона возможности, который бы уже не распустился в вечном расцвете искусственных цветов, ни пространства для того побега, что есть терпеливый цветок скромности.
«A mon très aimé frère Lazarus, ce que vous me mandez de Petrus l’apos-tre de notre doux Jésus…»[32], писала Мария Магдалена. «Notre fils Césarion va bien…[33]», писала Клеопатра Юлию Цезарю. Было письмо Александра Македонского Аристотелю («Mon ami…»[34]); Лазаря — святому Петру (касательно друидов); Понтия Пилата — Тиберию; исповедь Иуды (Марии Магдалене); документ, подписанный Верцингеторигом; записки Алкивиада, Перикла и письмо Паскалю (о гравитации) от Ньютона, которому в год смерти Паскаля исполнилось девятнадцать. Но мсье Шаль, выдающийся математик конца девятнадцатого века, заплатил 140 тысяч франков за эту коллекцию автографов, поверив в их подлинность: в конце концов, все они были написаны на французском. Так же Богоматерь явилась в Ла-Салетте Максимину и Мелани, представилась, заговорив на французском, которого они не понимали, перешла на местный говор, чтобы передать свои секреты, а затем для прощания вернулась на родной язык: чего удивительного, что заатлантические гости подступали к этому самому языку с таким трепетом? бормотали на нём с произношением, порожденным в лесах, на равнинах в необузданной свободе, произошедшим от огромности гор, смятая доля их уважения, с пиететом они подступали к одру, где все оттенки трупа ограждались от живой профанации гробоносцами Académie Française[35].
До удаления от природы, ошеломленные великолепием собственной культуры, которой не умели дать определения и потому верили, что ее не существует, заатлантические гости приучились восхищаться в этом аккуратно упакованном определении цивилизации тираническим притворством множества, стоящем на непокорных усилиях меньшинства, чванством тысяч, злоупотребляющих силами десятков, что время от времени восстают против этого тщеславного довольства прошлым, но вскоре вносят в него свою лепту, унавоживая своими изможденными смертями почву для высокомерия усовершенствованного ими языка; для горделивой рисовки интеллекта, ради чьего понимания и донесения назло всему они страдали; для кичливой произвольности вкуса, растущей из усилий тех, кого еще при жизни заклеймили безвкусными; для презрения к остальным, что растет из семян, высаженных под дождем презрения к себе; для догмата превосходства, основанного на оскорбительных дерзаниях, что сотворены в невозможной надежде, а потом вырваны как должное уже в виде догм из стиснутых перед падением рук.
От упрямого совершенства сумеречного острова Сите (вид с моста Искусств) до статичной развращенности Больших бульваров цивилизация была безупречна: привнося поверхностность в это совершенство, она впитала смотрящего и закрылась от творца: могла получить подражание не больше, чем русалка (хотя и слышалось эхо сирены Джибути{64}).
32
Мой возлюбленный брат Лазарь, что ты расскажешь мне о Петре, апостоле нашего прелестного Иисуса? (фр.).