— Ты идиот! Идиот!
— Ах да cap, да cap…
— Так, что это значит, обзываешь Фуллера идиотом?
— Ах мистер Браун cap, мистер Валентайн cap…
И если Бэзил Валентайн удивился, Фуллер изумился до глубины души; если Валентайн обескуражился, Фуллера откровенно перепугало это гортанное заступничество из самого последнего источника, откуда они оба могли его ожидать.
Ректалл Браун стоял, расплющив руки на животе одну поверх другой, пряча бриллианты под толстым суставом пальца. И когда глаза Валентайна поднялись к озерам в толстых линзах, где всплыла безрассудная непокорность, Фуллер не будь дураком улизнул.
На зыбких поверхностях голосов, нарастающих, зависающих и падающих, глубоко перекатываясь и угасая, двигаясь размеренными волнами, раскалываясь в конфликте, вокруг двигались фигуры, пока Ректалл Браун одной рукой достал сигару, второй нашел карманный ножик и стоял, ожидая.
— Какую бы игру ты не вел, она уже зашла слишком далеко, наконец произнес Валентайн.
В ответ Ректалл Браун просто посмотрел на него. Начал обрезать конец сигары. Наконец сказал, — Это моя вечеринка.
— Но ты не можешь… не можешь…
— Я не могу что? Браун не отрывал глаз от того, чем занимался.
— Боже правый…
На это Браун уже поднял взгляд, уставившись в лицо перед ним. Он выглядел очень усталым: только так можно было объяснить выражение на его лице, которое он быстро опустил, будто его могли предать его же черты, такие знакомые в дневном свете триумфа, или гнева, или удовлетворения. Он закончил обрезать сигару, сложил ножик в руке. — Зачем ты это сделал? спросил он тихо, поднимая лицо и с ним — сигару, — с деньгами на счету? Как ты сам только что сказал мне в задней комнате… с деньгами, которые я ему уже заплатил, как он и заслужил. На последнем слове он надкусил сигару.
— А как по-твоему, зачем я это сделал?! воззрился на него Валентайн. — И почему ты вдруг так… Боже мой, да что на тебя нашло?
— Зачем ты это сделал?
— Чтобы замедлить его самую малость, чтобы он дважды подумал, прежде чем приниматься за эту… свою идею… Но ты… ты…
— А он все равно решил попробовать. Ректалл Браун отвернулся. Валентайн встал перед ним и снова выпалил,
— Что на тебя нашло? Почему ты… и картина, которую ты сейчас показал, в задней комнате, они знают, что-то неладно. Они ничего не скажут, даже друг другу ничего не скажут, но сами знают, что-то неладно. Ты не мог выбрать момента глупее. Чего ты добиваешься, хочешь узнать их предел?
Ректалл Браун закурил, потом рассмеялся ему в лицо. — Они уж знают, что дело неладно. Кто тебя просил дорисовывать чертово лицо? Очень им это понравилось, да?
Затем перед ними возник человек и сказал, — С Рождеством, Браун… протягивая стакан над столиком «Семи смертных грехов».
— Это что? спросил Браун, забирая стакан.
— Не знаю. Что там у тебя подают.
— Слушай, поди найди Фуллера, скажи ему вынести тот хороший бренди, с синими ленточками.
Кто бы это ни был, он ушел.
А Браун стоял, таращась, когда его глаза отступили от золота и богатства цвета и деликатных форм Меронима Босха к массе его собственных рук. Когда сзади приблизились Креме и остальные, он отступил и произвел жест лопаткой своего большого пальца. — Прекрасная вещица, сказал он.
— Сар?
— Что значит Ds videt?
— Сар? снова пробивается к нему.
— Бог видит… или наблюдает, бормочет Валентайн с резким вдохом.
— Фуллер.
— Сар господин, которого я не помню, чтоб входил, требует открыть бутылки, какими вы так дорожите с голубыми ленточками поверх…
— Все правильно, Фуллер.
— Да cap. Фуллер стоит перед ним, наконец в силах двигать руками, и тут же берет одну в другую, сцепив перед собой, и с мучительным движением разворачивает свою обмякшую фигуру.
— Фуллер!
— Сар? Фуллер вздрагивает — от проблеска золота. Ректалл Браун стоит, глядя на него, вся его нижняя губа двигается, словно язык за ней что-то ищет на десне. И наконец, — Расправь плечи, Фуллер, сказал Браун и отвернулся.
Мсье Креме как раз заканчивал разговор, когда они подошли. — Enfin[233], в мире так мало тонкой живописи, разве стоит чересчур присматриваться?.. Как сказал Куланж… картины — это золото.
Кто-то уже включил радио; но в зале еще хватало шума, чтобы его не замечали. Тут и там рассасывались гости.