Подходя, они на самом деле снова обсуждали картину, которую им показали в частном порядке ранее; обсуждали, вернее, не саму картину, а лицо центрального персонажа, словно в той части нашли взаимоудовлетворительный кладезь периферийных сомнений. — Выполнено с некоторым вкусом, факт, пробормотал R. А.
— Вкус! воскликнул Креме, улыбаясь Брауну и Бэзилу Валентайну, чтобы включить их хотя бы в исход беседы. — Вкус — это одно, а гений творить — совсем другое. А?.. Он бросил взгляд и задержал его на выражении лица Валентайна, которое, каким бы оно ни было, преувеличивалось разбухшей губой до чрезвычайного презрения.
А беловласый, не смотревший на Бэзила Валентайна, благодушно подхватил, — Да, когда я был молод, знаете? Помню, считал свое творчество… как бы ммф… дисциплинированной ностальгией по тому, что я эмм… мог бы сделать. А? Да. Да… мммф, пробубнил он, опуская взгляд, когда выражение Бэзила Валентайна обратилось и на него. Потом он нарушил то, что позже назовет «неловким молчанием», с, — То лицо» вы же знаете… лицо на., уммф этом самом персонаже в ван дер Гусе, световые пятна у глаз, вы же знаете. Не годится, никуда не годится.
— Не годится? резко спросил Валентайн.
— А? О боже нет, никуда не годится. Цинковые белила, вы же знаете. Цинковые белила. Я думал, вы это поймете во время анализа пигментов, вы же знаете.
— Цинковые белила?
— О боже, да. Краска эмм восемнадцатого века, вы же знаете.
Затем (после того, что Креме позже назовет un silence de mort[234]) старший мужчина мямлил, — Тот странный субчик, что к вам заходил… а! Чертовски странно, а? Можно сказать, какой-то ненормальный, а? Щеголял сразу в ммф двух костюмах, а? Я хочу сказать, знаете? Довольно… ммф. Никогда его раньше не видели?
— Ах да… вступил Бэзил Валентайн, с очень ровным голосом, монотонным и язвительным. Предложил сигарету из пачки «Вирджинии». — Безумец, конечно же, как вы и говорите. Он пьет, знаете ли…
— Ах да, пьет, а? Уммф… ничего удивительного.
— Тяжелое состояние, усугубленное алкоголем, полагаю, так будет точнее. Чего он только о себе не воображает, продолжил Валентайн, поворачиваясь к Ректаллу Брауну. — Он уже давно обуза, верно.
— Сейчас он не был пьян, когда приходил, ответил Браун, посмотрев на каждого.
— Не был а? О боже, не хотелось бы тогда встретиться с ним пьяным, а? Хо хо, хммф… О боже, нет. Так не годится.
— А если он вернется? голос Валентайна звенел от усилия.
— Если вернется… начал Ректалл Браун, глядя вниз перед собой.
— Тогда есть полиция?., сказал, пожимая плечами, Креме. — Après tout, chargé de défendre[235]…
— Не медлить ни минуты… ммф, вызвать их. Почему бы не озаботиться сейчас. С такими вещами — никогда не знаешь. Так не годится, вы же знаете.
Бэзил Валентайн что-то промурчал, улыбаясь с легким искажением, вызванным губой, и начал отворачиваться. Ректалл Браун развернулся к нему и резко спросил, — Куда собрался?
— Если простите меня на мгновение, прошелестел Бэзил Валентайн, — я думал приложить лед к этой… опухлости. И он коснулся губы кончиком пальца и оставил их.
— Да уж, он слегка… ммф… довольно ранимый сегодня. А? Ммхп… да. Все мы слегка… ммп… а? Прошу прощения, мисс. А?
— А правда ли, что в Британском музее есть парик, который Георг Третий сделал себе, взяв у любовниц их…
— Смею сказать… ммп! Что-что, юная леди? Святыые небеса! Свя-тыые небеса!.. Он на миг навис над мисс Стайн, а потом обошел ее, хотя из-за разницы в их сложении и спешности его побега можно было сказать, что и переступил. — Святыые небеса… а? обратился он к поджатой спине Креме. — Какая чертовская… наглость. Мммф… значит, идем наверх, а? Уммп. Красивая штучка. Немецкая, надо думать. А? Многоцветная древесина, где-то век пятнадцатый. Святой Иоанн Креститель, а? Уммп. Жаль, не хватает вот здесь руки. Чертовски жаль. Он постоял недолго на площадке, поводя пальцем по грубому волокну костяного мозга на надломе, а потом последовал за чужими каблуками выше, бормоча, — А?.. Доспехи? святые небеса, кому сдались доспехи…
Мисс Стайн вернулась к своим спутникам сказать, — Вот вам и вежливость англичан, он мне даже не ответил. И все равно думаю, что такой бы царапался. Правда? Правда?
Сверху раздался лязг, но никто не повернулся к балкону увидеть, что там с доспехов сняли шлем. Точнее, никто, кроме остроглазого человека с острой бородкой на другом конце зала, который, несмотря на внимание к своей беседе, следил за той возвышенной деятельностью с самого ее начала.
Молодой бородатый художественный критик говорил на французском, справляясь даже с такой учтивостью, что его субтильный друг (ранее прославлявшийся за сходство с яичным майонезом) потом сказал ему, со смиренным благоговением, что не понял ни слова; не то чтобы чудо невежества, ибо замученный слушатель-лионец тоже не понимал ни слова и пытался, через придыхательные интервалы, развернуть беседу в свою сторону комментариями из серий гротескных слогов, которые могли бы — в Лионе — по умолчанию сойти за английский.