— Ну-ка, будь другом, пусти на волю, а? И мффт хватит размахивать грязной пригоршней мфффт как-бишь-их у меня под носом, ты же знаешь…
— Слушайте… Стойте…
— Ну-ка, мой дорогой мальчик… R. А. вырвался на волю, но задержался еще на миг, — Хорошая горячая ванна, а? Хорошая горячая ванна и крепкий сон, а? Мигом приведут тебя в порядок, а? Святыые небеса да, ты же знаешь… И проворно скрылся, и не потратил в гардеробной и мгновения, поскольку его протертое твидовое пальто было среди немногих оставшихся предметов одежды, а ему бы в голову не пришло уйти в висевшем рядом тренче. Поэтому на улице он оказался довольно быстро, в шикарном районе, заметил он, поскольку в мусорных урнах не было ничего, кроме пустых бутылок да элегантно длинных белых коробок от флористов.
Последний горячий взгляд, на который ответил Бэзил Валентайн, отступая, шаг, еще, застал врасплох только потому, что он слишком долго таращился в зал на его двойника — пожелтевшую мимозу, и тут его руку крепко стиснули, и — Уйдем, теперь здесь не лучшее место, чтобы оставаться.
Валентайн отстранился. — Ты… иди, а? Иди. Завтра свяжемся.
— Но ты… сейчас слишком нервничаешь, тебе нехорошо, не лучшее время, чтобы бросать тебя… одного?
— Одного? Иди. Иди же, ну?.. После паузы, когда лицо Бэзила Валентайна отрепетировало все те мышцы, что сдерживал собеседник, он сказал, — Да что ты обо всем этом знаешь? Что ты знаешь… обо мне?..
— Возможно, столько же, сколько ты знаешь обо мне. Да. И пистолет, сейчас же. Тебе-то он ни к чему?
— Да, я… оставь его мне, я… Свяжемся завтра утром. Бэзил Валентайн повернул, в темный коридор, и в ванную, где запер дверь.
Он неподвижно стоял на кафельном полу, слышал Фуллера на черной лестнице. Потом подошел к зеркалу и уставился на то, что там увидел. Распухшая губа дрогнула, и он растянул ее в улыбке. Потом поднял палец и прижал его к ней, и смотрел в глаза, сколько мог, а потом — на мягкое сияние золотой печатки. Вес на поясе был таким тяжелым, как и казалось, и он достал пистолет и положил на бельевую корзину. Потом снял пиджак и, долго возясь с пуговицами и пряжками, растягивая резинку, разоблачился и сел для вялой анаспадической струйки. Встал, увидел пузырьки на поверхности, которую осквернил, пузырьки, принимающие форму лица. Он смыл, и снова развернулся к зеркалу, облачаясь (и вот эту самую деталь, совершенно неуместную деталь, плывущее лицо, он и помнил еще долго).
Из закрытой кухни, когда Валентайн вышел, послышалось скуление собаки, а из большой гостиной — ломаные усилия музыки, когда он приблизился, замер в тени, наблюдая, облизывая губы, и, когда раздался голос, слушая.
— Да, все дочери были у тебя красавицы, и… все дочери были у тебя красавицы, но самая младшая… здесь, я и не знал, что у тебя было радио — здесь? музыка — здесь?
Бэзил Валентайн сперва посмотрел на основание лестницы, там не увидел ничего, кроме по-прежнему облаченной в доспех туши. Логом увидел фигуру у противоположной стены, неподвижную, как и все остальное в зале, спиной к ней, настраивающую радио, методически останавливая изливавшийся поток, порывы застойного смеха, обрывки музыки, человеческий голос в агрессивной подделке, ниже — в совете, выше — в песне, искренний — в превозношении абсурдностей, абсурдный — в демонстрации преданности во всей гамме: пресный тенор, широко известный и любимый, раненая «Тихая ночь»{428} вокруг его горла и душившая его, снова в застойный смех, и затем с севера возникла Missa Solemnis Бетховена, начала заполнять зал и вся ушла в джаз, «Когда святые маршируют»{429}. На этом он и остановился, отвернулся и бесцельно прошелся по залу, уже с пустыми руками. — Ты и я… сказал он, приближаясь к лестнице, — Ты и я… были так чертовски знакомы…
Там он припал на колено и снова попытался открыть забрало, но быстро сдался и поднял руку рассмотреть попавшую на нее кровь. Потом оглянулся на фигуру перед ним и сказал тихо, выдохнув резко, как будто в смехе, — Il sangue? ti soffoca il sangue?[246] О да, ecco un artista[247]… Боже правый… Потом смерил фигуру глазами сверху вниз, затем будто чуть ли не упал к ногам, схватился за обнаженную лодыжку и принялся щупать ее в поисках пульса. — Да, там, где они пригвоздили королька, где они пригвоздили… Он присел на корточки, вдруг горячечно уставившись на подбородок и горло, поддерживая свой вес рукой на нагруднике, когда перевел взгляд и надавил ладонью и всем весом, каким мог. Нагрудник чуть продавился, снова поднялся, и там он опирался, пока его глаза не упали на карманный ножик, лежащий на ковре с другой стороны тела, и он взял его и раскрыл, вставая. — Да… на что ты мог надеяться, когда против тебя сговариваются иерофанты?.. Потом отошел. — Боже правый, сказал он, уходя к бару-кафедре, открывая и закрывая ножик в ладони, и музыка продолжалась, — Я добровольно привязал хвост к заду и выпил, что ты мне подал, но черт возьми, вот… Он остановился и налил бренди в бокал, с ним повернулся и оглядел зал. Потом снова поставил бокал, не поднимая к губам, и сделал три шага, на миг скрывшись за баром и из глаз Бэзила Валентайна, стоявшего там же, где замер, щекоча кончиком языка сколотый зуб и чувствуя, как теплая влага заполняет промежность его брюк. И так полная минута, и Валентайн приготовился уйти, но поставил ногу назад, а не вперед, когда фигура снова показалась, пряча что-то за пазухой и — это звучало, как насвистывание ломаного отстающего альта под музыку, что он прервал с, — Ах да, «Левый твой глаз я чуть-чуть поскоблю, — все и вкривь будешь видеть… Но уж зато все красивым найдешь…»
247
Вот артист! (Так Тоска говорила о казни возлюбленного Марио, художника, когда думала, что казнь только притворная).