— Voici votre Perrier m’sieur: — Mais j’ai dit café au lait, pas d’eau Perrier[36] Сказал коротышка в шагреневом костюме, — Son putas, у nada mas. Putas, putas, putas[37]… Кто-то сказал: — Пикассо… Кто-то другой: — Кафка… Девушка сказала: — Ты намеренно пытаешься понять меня превратно. Конечно, я люблю искусство. Спроси кого угодно. Поблизости молодой человек с бородой принимал комплименты своей недавней выставке. Это была серия пейзажей в мадженте и крапплаке. Très amusant, gai, très très original[38] (он был французом). Это был фурор. Он сказал, что прошел четыре километра от Сен-Жермен-ан-Ле, обнаружил, что забыл все краски, кроме мадженты и крапплака, но все равно решил писать. Он говорил — Quelquefois je passe la nuit entière à finir un tableau…[39] Кто-то заметил, что в Швейцарии есть город под названием Глан{65} Кто-то рассказал анекдот о Каррузерсе и его лошади.
На правом берегу женщина сказала: — Вам понравится Венеция. Так похоже на Форт-Лодердейл. Мужчина за тем же столиком сказал: — Я ее поищу. Она живет здесь много лет, прямо рядом с Парижем, в местечке под названием Banlieu[40]. За другим столиком кто-то сказал: — Клянусь, с нами они почти такие же грубые, как друг с другом.
На Монмартре кто-то посмотрел на Сакре-Кер и сказал: — Как думаешь, а как они зовут эту чертовщину? Женщина рядом с ним ответила: — Зачем лезть на самый верх, я фотоаппарат не взяла. Девушка спросила: — Voulez vous voir le ciné cochon? Deux femmes…[41]
Над ними экзотичной и незваной высилась сама тема разговора, даруя утешение гротеска: тот мертвый белый византийско-романский сюрприз, взгромоздившийся выпуклыми пирамидами на Холме мучеников{66} в конце девятнадцатого века вскоре после того, как город закончил создание новой и всеохватной канализационной системы. Этот монумент (церковь) не в честь, как думали многие, победы французов над Пруссией, но в честь победы иезуитов над Францией. Рано стало понятно, что в рождении Игнатия Лойолы ошибка лишь в месте: страна его происхождения — Испания, но никто еще не превзошел Францию в профессиональном ориентировании чужих идей, и было очевидно (во Франции), что его Общество Иисуса добьется большего лишь во французском разуме. В середине семнадцатого века Общество испытывало трудности с янсенистами, да и вклад Паскаля нанес удар не слабее чуда святого Терна — реликвии, исцелившей малышку Маргариту Перье от fistula lachrymalis[42]: это было чудо янсенистов. Общество оправилось: нашло собственную Маргариту, и с любезными наставлениями и поддержкой отца Ла Коломбьера, ее духовника, она явила миру парад чудес, потрясший даже истинно верующих, — история, в сравнении с которой исцеление fistula lachrymalis, не самый красивый образ, бледнело до житейской биологии. Пронзительная повесть о Маргарите Мари Алакок переходила из уст в уста около двух столетий, пока наконец в 1864 году Папу Пия IX не атаковали прошением о высшем признании Пресвятого Сердца (ее больного органа). Более того, прошение и само приобщилось к чудесному, собрав двенадцать миллионов подписей в стране, где, судя по районным реестрам, три четверти невест и женихов не могли написать собственное имя. И десяти лет после канонизации не прошло, как папская булла посвятила Пресвятому Сердцу Вселенскую Католическую церковь, и с тех пор Общество отстаивало свою успешную авантюру против новых претендентов с тем же ловким сумасбродством, что проявило в ходе его достижения: против Девы Марии Ла-Салетта, против последователей Верности Вечному Розарию, даже против изобильной (85 литров в минуту) Богоматери Лурдской, чьи бутилированные дары скоро потекли рекой всюду, когда выяснилось, что они свободны от акцизных сборов и экспортных пошлин Республики. Со сторонниками, числом равными населению Афганистана, культ Сакре-Кер основал свою церковь на вершине того холма, куда однажды пришел святой Дионисий с собственной головой под мышкой. Посвятил Сердцу это новое «коммунальное сооружение», как его назвали, кардинал архиепископ Гибер, презрев редкие роптания и инсинуации, что общество украло Пресвятое Сердце у ведущего философа Англии, Уильяма Годвина, придумавшего его первым. И в конце концов разные культы избранной страны заключили мир: все-таки, как сказал монсеньор Сегюр, Дева Мария демонстрирует очень хороший вкус, избрав Францию театром своих явлений.
У Биржи женщина сказала: — Des touristes, oui, mais des sales anglais… là, regardez ce rype là…[43] И показала на человека с другой стороны улицы — вовсе не грязного англичанина, как она отмстила, а Уайатта, проживавшею поблизости. Когда он приехал без единого представления о Париже, ему повезло найти жилье в этом районе, анонимном в мире искусства. Здесь мало кто жил. Вся жизнь сосредоточилась у биржи. По воскресеньям здесь было пусто.