— В общем, видишь, вышло все, как я предсказывал, есть такие вещи, от которых не сбежишь.
— Но ух!., часы? и они, золотые? Золотые часы?
— Думаю, они должны быть у тебя, потому что…
— Но ух! сэр, И ух, глядите, уже почти двенадцать. Не хотите со мной на службу?
— Но я даже не знаю, что на ней делать.
— Но если вы со мной…
— Либо это, либо религия.
— Или помогать с зачехлением.
— Да, если я с тобой… И мистер Пивнер высморкался. Он чуть не поблагодарил Эдди Зефника за халат.
Отто вышел из-за угла, прошел по бордюру, словно по краю пропасти, спиной к реке, чей ветер следовал за ним, на миг ослеп из-за огня и кипящей смолы, где посреди улицы стояла лохань с асфальтом под стражей керосиновых горелок. Снег сменился на мокрый, на дождь и перестал; но пальто промокло, висело на плечах тяжело, как свинец.
— Отто!.. Стэнли возник, словно вырос из обнаженной земли. Он дрожал, глаза покраснели, усы выглядели перекошенными.
— Стэнли, ты куда?..
— Отто, зачем ты это сделал? Ты знал? ты знал?
— Что, что, я знал что?
— Я был под арестом, все это время, сидел в отделении с нашей последней встречи.
— Но что? за что? что случилось?
— И полицейские, ты знаешь, какие они, полицейские? как роботы, им так скучно, они не слушают, они не знают, кто ты, но ты-ничего не можешь, ты ничего не можешь…
— Но что такое? что случилось?
— Ты не знал? Те деньги, что ты мне дал, ты не знал? Деньги, что ты мне одолжил, те двадцать долларов, ты не знал, что они плохие?
— Плохие?..
— Что это подделка?
— Подделка?
— Если ты не знал, слава Богу, что ты не знал. Надо было подумать раньше, не стоило думать, что ты так со мной поступишь, извини, прости меня, прости за то, что так о тебе думал.
— Но нет… Отто прошептал: — Нет. Нет, только не все те…
— Извини меня, прости, я все тебе верну. Прости меня, Отто. Теперь мне надо идти.
— Но погоди, погоди погоди погоди…
— Не могу задержаться, у меня ноет зуб, весь день, сейчас мне надо на полуночную службу, а потом мне надо к матери, мою мать сегодня перевели в новую больницу, и она будет гадать, куда я делся, и потом, думаю, полиция может…
— Полиция, что ты рассказал?
— О деньгах? Сказал, что не знаю, ответил, что не знаю, где они мне достались, не знаю, поверили они или нет, там на тебя просто смотрят, может, за мной следят, не знаю, но уже неважно, и прости меня, я все верну…
— Но нет, прошептал Отто.
— Что такое? Мне надо идти, не сходишь со мной? Хочешь со мной на службу?
— Нет. Нет. Отто потер лоб, потом уронил руку к острому весу в пиджаке. — Он не мог так поступить…
— Спокойной ночи, спокойной ночи… и я все верну…
Ветер в спину поднял волосы Отто дыбом, задул перед ним пустую жестянку, бросая вскачь по пятнам снега, звеня ей по голым отрезкам тротуара, чтобы зашвырнуть пропащей среди изувеченных теней, когда он свернул за угол на ее улицу и увидел, что он не один. Он громко вскрикнул, хотя вторая фигура была рядом: оба перед встречей остановились, но Отто тут же заговорил. — Слава Богу ты здесь, после всего… всего, что случилось, и теперь… Да теперь все будет хорошо. Я тебя искал, я тебя везде искал, я только что ходил за тобой на Горацио-стрит, но там ничего нет, все сгорело, а надо было прийти сюда, надо было в любом случае первым делом прийти сюда правильно, потому что ты знал ее, и она… тебя…
— Где она?
— Где она? а что, она… она… а что? Слушай, почему ты так на меня смотришь? И что с тобой случилось? лицо, что это? у тебя на лице кровь?
— Где она?
— Ты просто ищешь ее? Значит… ты пришел за ней? Его руки двигались в темноте, словно он едва удерживался на ногах в густом сумраке, как будто выросшем кругом них. — Но я искал тебя! выпалил он. А потом потерял равновесие на льду, отступил от глаз, что пронзили его и опустошили его лицо. — И она… произнес Отто, восстанавливая равновесие, сделав еще один шаг назад, — Я не знаю. Я не знаю, где она, сказал он и повторил медленно, но так же отчетливо, — Я не знаю, где она… заколебался и замер неподвижно. А когда поднял глаза, глядя на восток, в сторону больницы, оказался на улице один. Ветер стих, и неподвижный холод был невыносим. Он стоял оцепеневший, окруженный льдом, среди ледяных великанов зданий, словно посметь сделать шаг — значит полететь кубарем в ночь как без надежды на будущее утро, так и без предательства небом своего победоносного присутствия — в виде звезд.
IX
Vicisci, Galilæe.
252
Ты победил, Галилеянин (лат.). Отсылка к книге «Митраизм» Уильяма Джона Фитиан-Адамса 1915 года, который завершал свой труд на этой цитате с той мыслью, что это предсмертные слова императора Юлиана Отступника, главного последователя Непобедимого Солнца, признавшего крушение своих надежд.