Тот малый сказал, что возвращался домой (и многие усомнились в этом с первых же слов, поскольку по полицейскому журналу учета он был известен как «без определенного места жительства») с работы, каковой именовал те ночные периоды, в которые отсыпался на заброшенном недостроенном мосту, когда, как и каждое утро, миновал приходской дом, где уже привык к успокаивающему виду приветствия преподобным рассвета с его переднего крыльца, и как будто бы с растущей частотой, поскольку недавние рассветы совпадали с завершением рабочего дня. Однако тем утром — и это несмотря на славный рассвет, — преподобного на его посту не оказалось. Далее ночной сторож излагал, как он, оглянувшись через плечо при спуске с холма, разглядел на ветках дерева, внизу у сарая, каретного сарая внизу задней лужайки, нечто наподобие внушающе крупной и белой фигуры. Он, вполне понятно, помедлил в ожидании дальнейшего развития событий, чем, судя по всему, занималась и фигура на дереве; и через минуту на поле появился черный бык. Бык-то опознавался без труда; но вот тут история малого принимала такой оборот, что испытывала доверие даже тех, кто был достаточно оскорблен последующими происшествиями или пострадал в испытании силы, которое произошло еще до полудня, чтобы наслаждаться каждым словом, поскольку он в подробностях описывал погоню и поимку столь героических масштабов, что лишь немногие тут и там, кого языческое любопытство юности свело с мифами, могли призвать в своем воображении образы под стать рассказу, и притом ни один не мог с ним потягаться. Ведь стоило фигуре поймать быка за шею — в тот момент, признавал малый, ноги пленителя все-таки оторвались от земли, — как зверя повалили на землю; и чем позже становился час и чем больше ему наливали, тем громогласней малый божился, что видел, как быка понесли на плече, а затем потащили — за задние ноги — прочь от его глаз вверх по газону к приходскому дому.
С высокомерием под маской милосердия, с одной стороны, и милосердием, представленным как безразличие, с другой, богомольцы и публика таверны «Депо» терпели друг друга на расстоянии, взаимоисключающие, если не — до того дня — отчужденные (ибо к полудню немногие пересекали черту в обоих направлениях). И потому, хотя многие из собравшихся тем утром перед церковью смотрели с выражением тревоги, переживая из-за колокола, который с самого рассвета отбивал час нераз-решающимися седьмыми и даже сейчас призывал их на службу в той же беспросветной манере, никто не был готов ни к чему выбивающемуся из того, что в незаурядные времена зовется привычным. Из всего узла серьезно одетых детей и серьезно одетых взрослых, где тут и там на ярком солнце голос звенел цимбалой, а другой — духовыми, никто даже снаружи не заметил, что стекла в ромбик заколочены изнутри; и никто не был готов, войдя, к интерьеру церкви, хотя первые несколько минут было трудно различить, кто заходит, а кто выходит, поскольку они закупорили проем, осматривая потемневший зал, расстановку скамей (позже подтвердилось, что ряд скамей до этих скромных размеров подрубили), алтарь, приближенный золотой фигурой быка, стоящей у самого бьющего сверху столба солнечного света. Бледная женщина снаружи, которая никогда не пользовалась чутьем и потому обостренно реагировала на запахи, считала, что слышит благовония. А кое-кто даже отметил исчезновение бронзовой таблички, повешенной в память о Яне Г.-(предмета так и не найденного и, если на то пошло, так и не замененного).
— Natalis Invicti Solis…[253]
Дюжий мужик (позже, при свете дня, он оказался командиром местного поста Американского легиона) уже забрался и принялся отрывать доску от окна, но потерял равновесие при звуке этого строгого и все же мягкого голоса.