— Рождение Непобедимого Солнца… Мы собрались здесь в мировой пещере пред ним, рожденным из Камня, того Камня, что вытесан не человеческими руками, с пастырями, что засвидетельствовали рождение его, чье имя означает «друг», и посредника, приносящего отдохновение от греха, надежду за пределами могилы… и предлагает возрождение Солнца в знак и обещание своего собственного…
Одни люди пытались выйти, а другие — войти; но как бы ни переделали неразличимый интерьер, становилось все очевидней, что в лучшем случае он вмещает лишь пятьдесят-шестьдесят человек, и то если они знакомы с трехсторонней расстановкой скамей.
— Transitus dei…[254] бык лежит сраженным… и из умирающего быка происходит семя мира…
Возможно, это знакомый авторитет голоса поначалу поверг их в молчание, стоящих в неудобном положении и тут и там опускающихся на скамьи.
— Cultores Solis Invicti Mithrae[255]… собравшиеся здесь утомлены религиями городов, религиями, которые обсуждаются в городах и не практикуются нигде, изможденные и бледные, устрашенные и позабытые, придите пред него, кто вознаграждает за набожность больше, чем за доблесть, Господь Воинств, Бог Истины…
Позже кто-то говорил, что на этих словах голос надтреснул и затем продолжил с мягким шорохом дыма корабля, прошедшего под речным мостом.
— Мы почитаем Митру, чьи пастбища просторны, чьих тысяча ушей, чьих мириад очей, Бог, почитаемый молитвой, зовущей его имя{430}.
— Мы почитаем Митру, чьи пастбища просторны, чьи истинны слова — тысячеухий, статный, чьих мириад очей, могучий и высокий, он вширь обозревает, бессонный, неусыпный.
— Мы почитаем Митру, чьи пастбища просторны… мы молимся солнцу, бессмертному свету, чьи кони быстры.
— Молюсь я ради счастья ему молитвой громкой, почту я жертвой Митру, чьи пастбища просторны.
Позже кто-то говорил, что здесь голос оборвался и затем поднялся, как дым поезда, прошедшего через туннель,
— Пусть нам придет на помощь, придет ради простора, придет нам на поддержку, пусть нам придет на милость, придет на исцеленье, придет нам на победу, пусть нам придет на счастье, придет на благочестье победоносный, мощный, обману неподвластный, достойный восхвалений всего мирского — Митра, чьи пастбища просторны.
Но к этому времени звук, что лег среди них, как звук среди камней, заполняя пещеру за ними, начал возвращаться ропотом.
— И первым, кто восхвалит его со всею верой, и помыслом, и силой, к тому и обернется, тому поможет Митра, чьи пастбища просторны, с победоносным ветром и божеством победы.
Ропот возрос со звуком эха из пропасти, начал распадаться на отдельные голоса. Кто-то сказал, — Просто хватайте его…
— Твое зовущей имя молюсь тебе молитвой, свершая возлиянья, к тебе взываю, Митра, размеренно и громко. И смертного нет в мире с такой дурною мыслью, чтобы была сильнее, чем Митры мысль благая.
— Берегись, потише… ну же, преподобный…
— И смертного нет в мире, чтобы дурное слово сильнее молвил, чем бы благое слово Митра.
— Хватит уже… хватай его, заткни его…
— И смертного нет в мире, чтобы дурное дело сильнее сделал, чем бы благое дело Митра.
Столб солнечного света ударил в золотую фигуру быка, показав хватающую рога руку, снова и снова, чтобы прерваться выше появившимся ликом и глазами, пылающими с внезапностью молнии, и с каждым всполохом голос становился громовым, и они ударили одновременно,
— Митру, чьи пастбища просторны, чьих тысяча ушей, чьих мириад очей…
— Берегись! За руки держи…
— язату, призываемому его собственным именем…
Грохот, вопль боли.
— с жертвой, молитвой, умилостивлением и прославлением{431}…
Наконец кому-то удалось сорвать доску с окна. На свету все смотрели в разные стороны. Вопль боли издал мужчина, теперь лежащий на полу, прижатый там весом кантаруса, промокший, опрокинувший его во время нападения на алтарь, где тот стоял. Снова зазвенел колокол, и кто-то сумел выключить механизм. Кто-то еще добрался до телефона, позвонил священнику в ближайшем городе, приглашая, а потом умоляя приехать и восстановить обычай, который все собрались соблюсти.
Все смотрели в разные стороны; и впоследствии, снаружи, никто не мог сказать наверняка, как появилась увещевавшая их фигура, хотя двое детей-фантазеров шумно не поделили друг с другом ее описание, один — отстаивая персидское платье и тюрбан, а второй — ассирийское с венцом, да в таких ярких красках, что их школьный учитель, дрожавший мелкой дрожью неподалеку, подтвердил, что они видели эти картинки в учебнике истории на прошлой неделе, хоть это и не умерило их пыл ни на йоту.