Знал он немногих, да и с ними виделся нечасто, За три года ни разу не написал от ну; и после года в Париже закончил семь картин, работая с девушкой Кристианой — светловолосой моделью с изящной фигуркой и чертами. Когда она демонстрировала профиль или падение одежды с плеча, он находил намек на нужные линии, формы, которые знал, но не мог открыть в произведении без этого обращения к завершенной действительности перед глазами. Денег теперь у него не водилось, и потому вдобавок к собственному творчеству он занимался реставрацией старых полотен для торговца антиквариатом, платившего регулярно и скупо. Уайатт не проводил время за столиками кафе, рассуждая о форме или линии, цвете, композиции, моде, материалах: либо он трудился над картиной, либо не думал о ней вовсе. О surréalisme[44] знал не больше, чем о плеяде мазил, приходивших на Монмартр ради туристов, этих судей иллюстрации, для кого картина являлась личным представлением дорогих их сердцу сцен и созданий; может, об искусстве они ничего не знали, зато знали, что им нравится, — ручные работы (оригиналы), за которые путешественники платили единственной валютой, которую понимали, художникам, чье воображение съежилось до тех же пропорций. Порой Уайатт заходил туда и видел их — целые улицы, кишащие пишущими одну и ту же картину с разных ракурсов, одну и ту же картину, разную от мольберта к мольберту, словно версии перевранной истины, но порождение каждого мольберта — идентичная репродукция по завету Эннера, назвавшего это единственным способом быть оригинальным. Уайатт мимоходом удостаивал их того же внимания, что и маляров, красивших стены.
И все же: серый день осени, день, потерявший солнце и докучливую версию минут и часов под диктовку солнца, и эта конфигурация на Монмартре выделялась сверхъестественной белизной, словно церемониальный призрак пика, внезапный Альп не в том направлении. Возвращаясь домой один, с замерзшей осанкой под страшным весом переживаний, с чувством какой-то утраты, минуя людей вплотную, Уайатт проходил мимо них с удивлением, словно никого не видел много лет, заглядывая в каждое лицо, как будто надеясь в них что-то узнать. Может ли различаться холод? не считая перемен одежды, когда деревья и люди взаимодополняют друг друга — люди внезапно вышли закутанными, а деревья выступили вперед в пестром дезабилье пожелтевших листьев. Но даже улицы, даже фонари вдоль улиц выглядели иначе, напоминая о наготе угловатым недовольством, призывая сказочный спор солнца и ветра, растягивая короткую Рю-Вивьен в многолюдное запустенье Максимилианштрассе, завершение года вспоминало надежную безличность детства и Мюнхен, знавший весну и лето лишь в безвозвратном детстве Средних веков, и впредь, дальше, не было иного направления, кроме как вниз, иного цвета, кроме как темнее, иного неба, кроме как пустее, иной земли, кроме как тверже, иного воздуха, кроме как холодного. — Bitte?..[45] Пристойность поблекла, мерная благочинность французских крыш вот-вот нарушится волокнистой фальшью итальянского и французского рококо, изредка — опухолью Ренессанса девятнадцатого века, разожженной византийским оком за романским фасадом Придворного храма Всех Святых. Столь же, если не более сиротливые (как, говорят, человек одинок в толпе), здания в современном городе Мюнхене отстоят друг от друга в своих различиях, расфуфыренные до крайностей, как гости на венецианском маскараде, застенчивые преступления напористой юности, повидавшие мир, почти богатые, déracinés[46], они некогда собрались, как расшифровки их соблазнителей, неизвестных в этом краю, и стояли теперь оцепеневшие в вертикальной тишине вдоль улиц, удивляясь, что те, кого они знали в общем детстве, тоже странствовали, тоже соблазнились, причем — потрясающее мгновение — любовниками прекраснее их собственных. Словно парализованные колючки молнии, крючковатые кресты на улицах предвещали катастрофу; тогда как единственная местная, гермафродитная и вдвойне бесплодная Фрауэнкирхе раскрывала свое бесстрастное приветствие двойными высящимися куполами, которые некоторые поносили, но не могли заменить. Пустые павильоны с колоннадами на холме за рекой наблюдали ребенка за его вечерним удовольствием; вот его кликнули домой — и он бросает свою поблескивающую игрушку на растерзание ветру.