— Но только представьте… как позже сказала одна Дама из «Используй-Меня», — все-таки было что-то… Она шмыгнула. — Что-то…
Поскольку «Дик» принес на кафедру все свои заметки; и среди них — этот панегирик Юлиану, написанный Гимерием. Как бы тот ни противоречил первоначальному эпиграфу из Коринфян, «Дик» нашел его вовремя, чтобы сменить курс и вот так резко выйти на спокойную воду с попутным ветром, поскольку читал он его очень хорошо:
«Он добродетелью разогнал тьму, что не давала воздеть руки к Солнцу, и, словно из безрадостной жизни преисподней, обрел видение небес, когда возвел святилища богам и ввел божественные обряды, чужие для города, и свершал таинства небесных божеств. И далеко вокруг разносил он не мелкие подарки исцеления, ибо больных телом воскрешает не только человеческое умение, но и безграничные дары здоровья. Ибо с человеческой натурой сродни самому Солнцу он не мог не воссиять и не озарить путь к лучшей доле».
Вскоре после того дня новый священник и перебрался в опрятный белый домик «ближе к центру событий».
При взгляде с заднего двора, частично вспаханного под огород, вдали по-прежнему высилась гора Ламентейшен — и еще дальше, когда она удалялась, закутываясь во время грозы. Редко он бросал взгляд в сторону старого приходского дома, если только по вечерам, когда наблюдал, как птицы собираются и прокладывают курс к тому уже потемневшему строению, где в окно на втором этаже провалилось дерево и теперь так кренилось, где нашлось много диковинок и еще найдется, вплоть даже до маленького скелета при раскопках после сноса грозившего завалиться каретного сарая, и представьте себе, обрела вес история, будто это его сын? хоть некоторым казалось, будто они еще помнят, как он вырос, и был куда больше, чем эта улика, но по прошествии времени и с тем, что больше его никогда не видели, история так и осталась, с приходским домом в свидетелях — местом с ощущением траура, хотя здесь уже давно никто не приходил и не уходил.
Часть III
I
В Ариции мною маниев{440}.
В терпеливо затянутом столкновении с морем (до такой нетропической степени откровенности, что требуется бетонная протяженность морского мола, чтобы отделить их друг от друга) и, удаляясь выше по холмам, лежит центральноамериканский город Тибьеза-де-Диос[256]. Целые корабельные партии железных коек, дома о сломанных балясинах, чья краска не в силах сообщить брюзгливому глазу иностранца (поскольку ни один местный о таком бы и не задумался) свой изначальный цвет, и сама уж о нем забыла, уличные фонари — лишь голые электрические лампы на проводах: в нем царит мимолетная атмосфера так и не разобранного потрепанного карнавала. Население в основном черное. Управляется выходцами из Испании, которые проживают на центральном плато, трудоустроено американской фруктовой компанией, чьи белые работники проживают между десятью полосами колючей проволоки и морем, а его скромность и утонченность одновременно удовлетворяются акрами сияющего миткаля производства «Тибьеза Трейдинг Компани» — семейства из семнадцати китайцев, все мужчины, все разной внешности, чья карточная игра на веранде никогда не кончается.
Уличное движение часто состоит только из веселеньких оранжевых мусорных телег с пассажирами в виде черных стервятников, которые либо едут наверху, покачиваясь в недоверии, либо следуют позади бегом, в полуполете. В послеобеденной жаре полудня не видно ни одной живой души (кроме картежников), а прохожие на улицах даже не кивают друг другу, ведь они, собаки, стервятники и редкие лошади, бредущие с легкой грацией, не глядя ни налево, ни направо, словно идут по делам столь же беззаботно тщетным, сколь волны. Как кончается дневной дождь, снова начинаются черные брожения, и местные появляются в таком состоянии распада, что шнурок, затянутый на их запястье или шее, будто обозначает, что эти части тела потерялись бы, кабы их не привязать.