В неподвижности плыли только звуки сухих и птичьих криков стариков, торгующих арахисом, — Mani… mani…[257] и моря. Сейчас, после трех дней дождя, оно бурое, зеленое вдали, а горизонт — жирная линия синевы на фоне серого неба. Стальные опоры пирса проржавели у воды до толщины лодыжек, и море билось вокруг них об мол с безжалостной окончательностью, наваливая свою полноту в безрассудные грузы воды и швыряя их, неустанно. На первый взгляд мол нелеп — жалкая преграда, море того гляди возьмет его штормом и сотрет с лица земли сей хрупкий городок. Но только вновь воду резко расшибло в белизну и швырнуло ей же в лицо.
Отто, хоть он того еще не знал, направлялся в Тибьезу.
В данный момент его самолет развалился, как огромная свиноматка, на поле в Новом Орлеане, выгибаясь от начала до конца и насилу удерживая вес своего длинного брюха от земли. Отто равномерно окрасился в желтый. Окрас прерывался на чисто выбритом лице двумя жуткими ямами глаз, сверлящими все вокруг в изможденной одержимости. Его руки, обе — свободны и одна заметно белее, тряслись. Когда-то, в иные времена, он представлял себе, как дурачит десятки лучших умов международных детективных сил, походя совершая подвиги ошеломительной дерзости, нечеловеческой лихости… (как раз сейчас, когда мимо проходил носильщик в форме, рука Отто, поднимая сигарету к губам, тряслась так, что он опустил ее к колену и снова отвернулся уставиться в книгу, припертую к подлокотнику).
Он прижал запястье к выпирающему кошельку, чтобы успокоить себя, что набитый кошелек — и его билет в аэропорт Бальбоа, в Панаме, — еще на месте. Объявили его рейс. Он вышел к полю. Погрузили почту. Погрузили багаж. Погрузили собаку в белом ящике, ворчащую от тревоги. Застигнутый врасплох огромностью самолета, Отто ощутил, как воздух и все его внутреннее тело вдруг сотряслись из-за другого самолета, взлетающего перед ним. Затем, резко, ярость взлетающей машины пропала; и пролетела хрупкая птица, с немым чувством собственного достоинства, и в противоположную сторону.
Отто заметил, что одно крыло его самолета странно выгнуто. Мимо прошел человек в форме. Отто чуть не спросил его об этом, потом одернулся. А может, человек в форме и так знал, что оно самоубийственно выгнуто? не собирается ничего с этим делать? Та еще работка, выпрямлять. Отто посмотрел на часы. Очевидно, времени не было. Самолет выглядел огромно.
Огромное тело гудело на земле. Он сидел в брюхе свирепого зверя. Потом еще хуже — самолет тронулся по полю с отчаянной целеустремленностью, злой от расставания. Что-то подняло его, и он заревел прочь от благоразумной прочности почвы в ничто. За окнами завивался дым; не дым, а облако. Это внизу были облака, беспокойно наползали друг на друга, пока над ними неподвижно висело абсурдное серебряное животное. Из него Отто смотрел на белые поля внизу в нервном истощении от такой замкнутости, как будто если бы он мог выйти и присесть ненадолго, отдышаться, все бы решилось само собой. Но несообразная штука так и зависла без самосознания, словно забыла, что делает. Тяжелее воздуха, самолет ворвался в облако, разъяренно растряс себя, снова приходя в сознание. Хрупкий, с крыльями, трепещущими от усилия столь же противоестественного, сколь гармонично планирует птица, он сдвинулся, нырнул, скользнул над зеленым мелководьем и опустился на отдых в Мексике, чтобы вновь собраться с яростью и оторваться от земли с исступленной скоростью одержимого, боясь оглянуться, словно заколебаться, усомниться на миг значило утратить всю ту иллюзию, что делала полет возможным.
Море внизу лежало неподвижным и твердым, как свинцовое поле.
Отто оглянулся. Хвостовая конструкция обнадеживающе не отставала, хоть он и не видел ее в полный профиль, нарушенный прицепившийся к ней фигурой, нарушая равновесие самолета Дальше лежал тот гигантский изгиб — два цвета и больше ничего, отделенные поверхностным блеском их встречи: край безмолвный света{441}? Так самолет летел, подвешенный, наконец — над Гватемалой, чьи заплетающиеся шоссе напоминали Отто его собственную жизненную траекторию. Затем справа, пугающе близко, встал вулкан, выпуская свой бесшумный дым на фоне зеленого неба. Он стоял не к месту, но во времени, как вещь, увиденная в воспоминании. Не предназначенный для касания или познания, он не обращал внимания на Отто — красота, не допускавшая вмешательства, чтобы не теряться в ужасе близости. С каждым усилием глаз вулкан становился менее реальным, более далеким, а самолет все летел, как осколок самого времени, ползущий через вечность.