В нескольких тысячах ощутимых футов ниже, словно по свинцовой поверхности, на юг через запад по поверхности Карибского моря пыхтел «Островной торговец». Это судно было едва ли двести футов в длину, и его грязный корпус, державшийся на скорости в семь узлов, уходил на тринадцать футов в воду. Его натужно толкали два винта. Корабль построили в Копенгагене в 1924 году как частную яхту. С тех пор он повидал Атлантику и даже Северное море: под защитой цепочки Антильских островов он самоотверженно шел по морю, чья поверхность походила на стекло, как сейчас Карибское море. «Островной торговец» возвращался из Флориды, куда доставил семь тысяч кистей зеленых бананов. На палубе стоял вестовой-гондурасец, наблюдая за заходом солнца. Торча из иллюминатора у его головы, длинные пальцы черной ноги вовлеклись в состязание с пальцами другой, дергая один заскорузлый палец, которого отстаивали соплеменники. Паренька с виду подмывало оставить закат и смотреть состязание до победного. Изнутри пел голос, — Малышка, yxoдu из моей холостяцкой квартиры…
Солнце отлилось на горизонте в форме скважины, и «Островной торговец» шел, словно замкнутый морем и тусклой красотой неба, лишь с проблеском — через ту открытую дверь — внешнего, истинного мира огня.
Окрик старпома — и состязание закончилось, ноги резко спрятались, чтобы спустя мгновение появиться вновь в дверном проеме, где Фуллер задержался сунуть их в ботинки. — Меня зовет, сказал Фуллер. — Эх, надеюсь, ман не будет снова раздосадован. Это потому, что за трапезой Фуллер сидел рядом со старпомом, в конце стола. Хотя подавали огромные миски картофельного пюре, подносы мяса и рыбы, котлет на кости, крокетов и множества овощей, диета старпома никогда не менялась от свиных копыт, вареных корней и банановых чипсов. Фуллеру доставался только этот набор, если только он не прерывал немую обеденную деятельность под боком, чтобы попросить что-нибудь еще. Когда старпом был раздражен, Фуллер не рисковал вмешиваться. Делал, что мог с тем, что оставалось в трех сервировочных мисках, пока соседняя тарелка нагружалась свиными копытами, вареными корнями и банановыми чипсами. А это был непростой рацион, поскольку у Фуллера не было зубов. Он продал их в Тампе, штат Флорида, перспективному юнцу со светскими устремлениями, ушел, как Красс — вниз, под упрек, — Скажи, вкус золота делает твой рот лучше?
В ответ темнеющему небу море сменило свою поверхность со стекла на мрамор, розовую мраморную брекчию из Италии, отражающую изломанный цвет солнца, а потеряв и его — на серо-белую пьястраччию, отражающую свет из ниоткуда, пронизанную венами теней.
Солнце опустилось за острую кромку мраморного моря. Сверху снова прозвучал крик. И все же Фуллер задержался у поручня на миг, на то секундное чувство чего-то утраченного, тот внезапный миг пустоты, что пропитывает все, стоит пропасть солнцу.
В Тибьезе поднялось беспокойство. Его никто не хотел. Оно пришло из столицы, что находилась на центральном плато, где свежая погода способствовала беспокойному интеллекту, необходимому для революции. Им-то хорошо носиться по холмам, паля из старых винтовок «Спрингфилд 1906», тяжеловесных духовых французских пулеметов Гочкиса, чьи обоймы заедали после первой пары выстрелов, тяжелых американских «браунингов» с водяным охлаждением и изящных итальянских «бред»: того арсенала, что десятилетиями носило по всей Латинской Америке, с совершенно неизвестным местонахождением, пока нужда не явит его как по революционному волшебству в любой из сестринских республик. Грамотным на плато хорошо взрывать друг друга на клочки но Тибьезе… вот только Тибьзе-де-Диос был — на самом деле это его единственная причина для существования — портом, и одним из немногих. Следовательно, его нужно взять. Сначала необходимо было решить, у кого. Это устроили однажды ранним утром, когда троих, кого подозревали в принадлежности к революционной партии и знали за участие в темных делишках (легко выдвигаемое и всегда обоснованное обвинение), застрелили за утренним кофе в отместку за устранение местного священника, которого нашли аляповато раскрашенным помадой и кастрированным, сидящим в безмятежном положении на одной из закаменевших скал, наподобие губок в конце мола, с отверстием в одной стороне головы, на месте уха, и выходным — в другой.
После этого даже карты переехали с веранды в дом.
Собор — в состоянии такого неподдельного упадка, что его словно никогда не возводили камень за камнем, арки настолько сколотые и гладкие, что ни один камень не отделен от другого, святые ожидают, безрукие и безголовые, гладкие и притихшие от дождя, в открытых нишах, башни тяжело увешаны молчащими колоколами, — стоит на одной стороне центральной площади, за рябой бетонной стеной. Выбоины на ней — очевидно, от скверной работы подрядчика много лет назад, — сейчас обвели мелом, а рядом накарябали, «Calibre.45 para los ninos»[258], хотя все знали, что детей здесь давненько не расстреливали. Напротив стоял отель «Белла-Виста», опоясанный рахитичным балкончиком; покосившись, — словно рахит знаком вообще всему его корпусу, — как подбоченившийся старик, к морю. На площади, покрытой бетоном, было несколько больших деревьев. Сразу за углом, в направлении пляжа, находилась практика доктора Эспинача, чья вывеска сообщала, что он обучался в Соединенных Штатах Америки.