Теперь Уайатт писал ночами. Днем трудился над реставрацией старых картин — или эскизами, полурассеянное занятие, прерывавшееся в сумерки, и Кристиана уходила своей дорогой нелюбопытная, незаинтригованная сором бумажек с предположениями о порядке ее костей и оставленных ею конфигурациях черт, не устрашенная волшебством, неиспуганная, шла к вокзалу Сен-Лазар, неторопливая, редко добиралась до него (ибо не он был целью), как ее останавливали, — и снова ложиться, снова простираться равнодушной к восстанию плоти{67}, наполнявшему ее и умиравшему; а Сен-Лазар — вокзал, а потому начало и конец — проступал в вечернем видении, вставший свидетельством, и затем (ибо что происходит с воскрешенным?) стоял свидетелем будущего, не подверженного, как и прошлое, ни одному направлению, и собирал пыль окончатыми язвами.
Он писал ночами, и часто прерывался в лихорадке на рассвете, когда являлось солнце, словно свет восстановления к пациенту, пере валившему кризис смертельной болезни, словно время, когда пациент расслаблялся, и простирало пальцы минут и холодные руки часов в целительное воскрешение дня.
Улицы, когда он выходил, переполнялись недавно мывшимися и одетыми людьми, для кого время — не континуум хвори, а неустанное повторение чувств и бесчувствия, далеких друг от друга, как день и ночь, или черное и белое, добро и зло, в независимом чередовании, как жизнь и смерть насекомых.
Так случается: в период без сна абсолюты путаются, время, которое пациент видел во всей живой полноте, выдыхается. Однажды днем он лег спать, проснулся один в сумерки, решив, что проспал всю ночь, пропустил ее, уже рассвет. Пошел за кофе. Улицы были полны, но неравномерно. Бледность на каждом лице, собрание останков в подозрении о финале, меланхолия всего законченного{68}. Уайатт, совершенно замученный, смотрел на этакое начало дня столь дикими непонимающими глазами, что привлек внимание остановившего его полицейского.
— Où allez-vous donc? — Chez moi. — Vos papiers s’il vous plaît. — Mon passeport?e ne l’ai sur moi, c’est chez moi. — Où habitez vous? — Vingtquatre rue de la Bourse. — Qu’est-ce que vous faites? — Je suis peintre. — Où donc? — Chez moi. — Où habitez vous? — Mais… — Avez vous des moyens? — Oui…[47] Уайатт полез в карман, достал какие были франки, показал деньги. — Alors, сказал полицейский, — il faut toujours en avoir sur soi, de l’argent, vous savez…[48]
После чашки кофе он поднялся по лестнице в свою комнату. В тусклом свете коридора его кто-то ждал. Когда Уайатт подошел, человек обернулся, протянул руку и пробормотал приветствие. — Меня зовут Креме, сказал он. — Мы виделись на прошлой неделе, в галерее Мюэт. Позвольте ненадолго зайти? Он говорил на чистом английском. Уайатт открыл дверь в свою комнату, прибранную и большую — пустые стены, широкое северное окно. — Как я понимаю, на следующей неделе вы выставляете несколько своих картин?
— Семь картин, сказал Уайатт, не торопясь их показывать.
— Мне интересны ваши работы.
— О, вы… их видели?
— Нет, нет, куда там. Но уже вижу (показывая на стоящий мольберт с едва тронутым холстом), — что они интересны. Я веду колонку об искусстве в La Macule[49]. Сигарета Креме, которую он не вынимал из губ с самого появления, выгорела уже где-то на ноготь большого пальца. Критик выглядел отдохнувшим, уверенным — едва ли рассветный гость. — Пожалуй, я напишу о ваших картинах на следующей неделе, добавил он после паузы, после которой Уайатту только и осталось, что разглаживать волосы на затылке с недоумевающим выражением.
— А, значит… сейчас вы, конечно, хотите их посмотреть?
— Не утруждайтесь, сказал Креме, отходя к окну. — Учитесь в Париже? — Нет. Учился в Мюнхене.
— В Германии. Жаль. Значит, у вас немецкий стиль? Немецкий импрессионизм?
— Нет-нет, не… совсем другой. Не…
— Современный? Немецкий импрессионизм, современный?
— Нет, я хочу сказать — стиль ранних фламандцев…
— Ван Эйк…
— Но менее…
— Менее строгий? Да. Возможно, Роже де ле Пастюр?
— Что?
— Ван дер Вейден, если угодно. Креме пожал плечами. Он стоял спиной к окну. — В Германии…
— Я писал одну картину в манере Мемлинга, весьма в манере Мемлинга. Учитель — тот, у кого я занимался, герр Коппель, — герр Коппель сравнил ее с Давидом, картиной Герарда Давида «Сдирание кожи с продажного судьи».
— Memlinc, alors…[50]
— Но я ее там потерял, но… желаете взглянуть, что я писал здесь?
— Не утруждайтесь. Но я бы хотел написать на вас хороший отзыв.
47
Куда идете? — Домой. — Ваши документы, пожалуйста. — Мой паспорт? У меня его нет, он дома. — Где живете? — Рю-де-ля-Бирс, двадцать четыре. — Чем занимаетесь? — Я художник. — Куда? — Домой. — Где живете? — Но… — У вас есть деньги? — Да (фр.).