Париж, удачливый город! и на расплывшейся трети двадцатого века Париж по-прежнему назойливо домогались те, кто смотрел на нее ее собственными глазами. Возможно, звеневшие из-за океана родственные похвалы и были заслужены (из краев, все еще вдоль и поперек звеневших от приветствия: — Здорово, засранец!): возможно, пятьдесят миллионов французов не могли ошибаться. Во всяком случае, четыре миллиона из них переносили венерические болезни; а у дам в том году сифилис вызвал около сорока тысяч выкидышей. «Париж»: прозвище для колдовства (ее настоящее имя — Лютеция), привносящее магию в царство Искусства, практически его синоним, как синонимом Любви было прозвище Мнесареты — Фрина{69}. Разумеется, уже давно, в духе аристократизма, что она олицетворяет, Париж удалилась от любой действительной связи с произведениями и пополняла свою свиту исключительно теми, кто жил во имя Искусства. Один из них, оказавшись под судом всего два-три года назад, здраво заметил, что типичный этюд барбизонского крестьянина с его подписью принесет лишь пару сотен франков, но с подписью «Милле» — десять тысяч долларов; и в качестве превосходного оправдания заметил, что эта уловка практиковалась не на французах, а на англичанах и американцах, «кому можно продать что угодно»… здесь, во Франции, где продавалось все.
Под надзором Наполеона I (на вершине колонны на Вандомской площади, «en César»[54]) переругивалась себе Третья Республика. После, создания собственных убогих богем оригинальную без возражений передали голодному соседу за линией Мажино, деловито отменявшему Версальский договор обрывок за обрывком до того дня, когда в Париже застрелят германского дипломата, а спустя недели подпишут мирный договор, чтобы приготовиться к воспроизведению кровопролития, в свое время вызвавшего следующее проявление веры у погибшего в нем: «Il у a tant de saints, ils forment un tel rempart autour de Paris, que les zeppelins ne passeront jamais»[55]. И Париж ждала, готовая, как измученная поклепами и угрозами Фрина, разорвать тунику и обнажить грудь на милость судей.
В подворотне пес на охоте в мусорном баке демонстрировал бесконечную грацию в бессознательно свешенной правой передней лапе. Мало что еще происходило в ту субботнюю ночь августа. День святого Варфоломея выдался теплым. Шел разгар жары парижского лета, когда парижские кошки спят на парижских подоконниках и на высоких карнизах и падают, и пробивают стеклянную крышу лавабо. Центр города опустел. От площади Оперы тронулся туристический автобус. Перед «Галери Лафайет» столкнулись грузовик и «ситроен». На мосту д’Отёй из Сены выволокли тело мужчины с привязанным велосипедом. Среди истуканов, плиточных и мраморных форм, напоминающих большую уличную баню, на кладбище в Монруже вдовец ссорился с любовником своей покойной жены из-за права положить цветы на ее могилу. Перед Биржей глухонемая футбольная команда вела разговор в буйной тишине. На набережной Пон-Нёф сидел и ковырял в носу француз. Потом приобнял свою девушку и поцеловал. Потом снова принялся ковырять в носу. Воскресенье в Париже, и очень тихое.
На террасе Ларю, под заляпанной пометом статуей периптерического самозванства Мадлен{70}, Уайатт изучал немецкую газету. Мимо ковыляли такси, воинственные, как раненые звери, падая чуть дальше у «Максима» — поздний обед. Проходили пешком нетипично красивые люди. Кое-кто останавливался и садился за столики. — В Стамбуле летом, сказала женщина, — это же был Стамбул, верно? Летом мы отправлялись в долгие поездки в цистерну…
Уайатт медленно и с трудом читал Die Fleischflaute[56], издание об искусстве. Его выставка завершилась. Ни одна картина не продалась. Он быстро выбросил La Maculé, увидев там комментарий Креме: — Archaïque, dur comme la pierre, dérivé sans coeur, sans sympathie, sans vie, enfin, un esprit de la mort sans l’espoir de la Résurrection[57]. Но теперь подробности неудачи забылись, а реальность усилилась, когда он разобрал в Die Fleischflaute, что в Германии только что нашли оригинальную картину Ганса Мемлинга. Грубые добавки преобразили сцену в интерьер — с той же целью, с которой однажды голову Олоферна преобразили во фрукты на подносе Юдифи (чтобы картина меньше оскорбляла глаз): на этой картине оказался человек, которого свежевали на дыбе, с дорисованной поверх нее кроватью, а свежующие теперь ухаживали за больным. Фрагмент пейзажа за открытым окном, говорилось в Die Fleischflaute, вызвал интерес эксперта, и, когда картину привезли в мюнхенскую «Старую пинакотеку» и очистили, в распростертом в натянутой агонии человеке опознали Валериана, гонителя на христиан третьего века, в плену у персидского Шапура, и его красный плащ лежал на первом плане перед измученным телом, тонким от неэластичного усилия: страх и равнодушие в лице тирана, маленькие глазки пусты от слепоты. Возможно, допускали эксперты, это работа Герарда Давида, но вернее всего — Мемлинга, с которой Давид, вероятно, писал свое «Сдирание кожи с продажного судьи». Далее следовала надгробная хвала немецким художникам и Мемлингу в частности, который довел хилые начала фламандской живописи до пика совершенства и кристаллизовал меньшие таланты Ван Эйков, Баутса, Ван дер Вейдена в шедеврах своего немецкого гения.
55
Святых так много, они образуют вокруг Парижа такой вал, что цеппелины никогда не пройдут (фр.).
57
Архаично, твердо как камень, написано без сердца, без сочувствии, без жизни наконец, дух смерти без надежды на воскресение (фр.).