— Не хочешь зайти?
Немного погодя он оставил ее там и, содрогнувшись от холода, спустился в каюту сам. Вверх и вниз — движение корабля становилось привычным и неизбежным для сотен людей, единственным взаимоотношением, что скрепляло их вместе.
Уже за Нарроус и в Лоуэр-Бей, за Сэнди-Хук и на глубине в десять морских саженей Стэнли осознал, что давно оставил ее на палубе, и снова поспешил вверх по лестницам и коридорам с тревогой на лице.
Ее не было там, где он ожидал. Но его уже достаточно сбила с толку незнакомая обстановка, чтобы засомневаться, тут ли он ее оставил, у поручня, и Стэнли начал звать, когда волна ударила в борт и подняла брызги, забив голос обратно ему в глотку. Он быстро развернулся и посмотрел на воду, в ужасе.
Он услышал, как она зовет его; и его лицо стало еще испуганней.
Она была палубой выше, махала ему. Он увидел ее там с огромным облегчением, наконец-то, и увидел, как стоящая рядом с ней тень повернулась и исчезла в темноте. Когда она спустилась, он не мог отругать ее за то, как она его напугала, и поэтому укорил, — Не надо туда подниматься, там Первый класс… и открыл дверь с большим трудом, чем считал необходимым.
— Там с тобой кто-то был?., ты с кем-то разговаривала?
— Только с холодным человеком.
— Ну что ж ты… будь осторожней, нельзя просто разговаривать со всеми подряд.
— Так он и сказал, когда услышал, как она поет.
— Кто?
— Холодный Человек.
Внизу лестницы, ведущей в первый класс, Стэнли увидел, как спускается отец Мартин, и отпустил ее руку. Потом так же резко взял опять, выше, где был рукав, и двинулся решительно, замедлив шаг и тем самым ее, для приветствия, представления, объяснений: но отец Мартин прошел мимо, глядя ему прямо в лицо, не говоря ни слова, без намека на узнавание, и средневековые черты его лица бледно выделялись, словно Стэнли увидел привидение.
У маяка Амброз поднялся шум. Корабль чуть не раздавил шлюпку, в которой китаец, снаряженный тремя дорожными картами Нью-Джерси, уверенно правил путь домой и уже добрался так далеко от суши, куда его провезли контрабандой так много лет назад.
Но Стэнли услышал об инциденте только пару дней спустя. В коридоре перед ним она начала петь, очень тихо,
— Блаженная Мария пошла погулять… За рекой Иордан{462}…
— Где ты это узнала? потребовал он ответа.
— Песню, которой ты ее научил?
— Но я… я никогда тебя этому не учил.
— Стефан встретил ее и заговорил…
— Кто этот… холодный человек? перебил он ее снова.
— Холодный Человек, и он носит руку, как тот парень.
— Как… в каком смысле, в перевязи?
— В черной.
Внутри Стэнли встал, рассеянно глядя на «Историю Барбары Убрик». Потом взял ее котомку с кресла, где собирался спать.
— Блаженная Мария пошла погулять…
— Иди сюда… сказал он, встав на колени рядом с кроватью, где уже висело пожелтевшее распятье, бормоча Pater noster qui es in coelis[263], которому собирался научить ее, в колени впилась металлическая палуба. Двигатели взревывали в постоянно возобновлявшихся рывках вперед, пока ее колено, когда она опустилась рядом с ним, толкало ее вес к его руке, и обратно, и снова к нему тяжелее, когда нос далеко впереди содрогнулся, уходя под волну, на двадцать морских саженей воды, и, не говоря ни слова, он низвел ее.
III
Последний поворот винта
¡Asi рог la calk pasa quien debe amor![264]
Испания — это страна, через которую бегут. Каждый город, каждая столица — это пункты назначения; и названия, что сулят убежище беглецу, нарастают с финальностью для него, нескончаемо странствующего не-преследуемым, выбирающего цель за целью по причинам, которые пропадают сразу по их достижении, и снова он обязан двигаться дальше, получать то межвременье целеустремленности, которым каждый новый пункт назначения наделяет даже самое короткое странствие, и искать каждую паузу по панически ошибочным причинам, приближаясь, с каждым пунктом, к последнему.
Поезда не отправляются: они пускаются в путь и идут в темпе, чтобы подчеркнуть пейзаж, возвеличить ту землю, которую преодолевают, трудясь на своем пути с усилием первопроходцев, напрягая внимание с попустительства минут, проходящих порознь, пока не истощается концентрация и любой другой темп уже немыслим. Становятся больше сами расстояния, хотя пейзаж незаменим истощенной фантазией, неизменим самым изобретательным воображением, невозможен, наконец, в любой другой земле, угнетенной любым другим небом.
264
Так проходят по улице те, кто должен любить (исп.). Из комедии «Любить, не зная кого» (ок. 1622).