Он отложил газету и принялся мерить шагами пол. Потом сел над жаровней и принялся чистить ногти. Результат этого труда падал на гладь серого пепла, где тонул и прогорал с легким пшиком и зловонием, которое поднималось к нему, и вдруг, словно вдохновленный каким то божественным флатусом, он вскочил на ноги, в считаные минуты побрился, оделся и в целом снарядился для улицы.
Впрочем, перед уходом он не поленился и быстро заглянул в «Испанию и Португалию» Бедекера, в его случае — в двух томах, после разрыва оригинала надвое, и затем, взбодрив свою черную шевелюру щербатой расческой, отправился искать dueno в тусклых коридорах пансиона. Когда он наклонился запереть дверь, мимо по темному проходу поспешила Марга, столкнулась с ним и, сверкнув глазами, светлыми волосами и голубым ангорским свитером, попросила его прощения и скрылась за собственной дверью.
Есть женщины, необщительного характера и скромного поведения, которых, если их видели, скажем, в опушенном мехом пальто, позже вспоминали одетыми в простое пальто какого бы то ни было цвета; и есть другие, кого в том же пальто позже вспоминали разодетыми роскошно и целиком в меха, и Марга была из последних. Здесь она была гостьей, и, хоть она никогда не стесняла своего экзотичного соседа, сейчас поправлявшего прическу в темном проходе, его делал интересным сам факт названного происхождения, и она всегда была с ним исключительно весела, как с другими, знавшими о ее личных привычках больше, чем можно было ожидать от мистера Яка, строго державшегося особняком, не считая столовой, и говорившего, только когда к нему обращались, потоком испанского, неразборчивого и на самом деле являвшегося чопорным итальянским, где он на лету состригал размашистые завитки и неапольские усики, хотя ни Марга, ни dueno все равно не бывали в Италии и тем более в жизни не видели живого румына.
Что касается того из них, кого она только что оставила в зябком коридоре, этим утром он был довольно бодр и теперь следовал за девушкой с поклажей в виде двух ночных горшков на кухню, где две другие перебирали горку чечевицы на металлической столешнице, а та, за кем он следовал, вышла в соседнюю дверь опустошить двух своих подопечных и прополоскать в лохани.
Там же он нашел и dueno, в клетчатых ковровых туфлях, скоро узнал, что хотел, и утопал по линолеуму, грохнув тяжелой дверью так, что зазвенел ее колокольчик, перемещался мистер Як теперь с бодрой прытью, удивительной даже для человека того возраста, который он изображал, с черной шевелюрой, танцующей надо лбом, когда он успел на Estaciôn del Noire[274] как раз вовремя к утреннему экспрессу в Сеговию, на чьем маршруте не в таком уж отдалении лежал его пункт назначения.
Сан-Цвингли возник внезапно, на изгибе железной дороги, город из камней на камнях, где улицы льются меж домами неупотребленными руслами рек и дома привалились друг к другу валунами, беспечно лежащими вразброс вдоль горного ручья. У церковной башни пикировали и планировали с пугающей уверенностью ласточки, когда утренний гость поднимался по холму к городу, время от времени трогая усы, словно проверяя, ровные ли они. Шел он споро, со светом в глазах, редко встречающимся сейчас, не считая психиатрических лечебниц и отдельных церковных кафедр, с видом человека с целью.
Пружинистым шагом он скоро прошел за город, где до него доносились шум бегущей воды поблизости, рев ослов и отрывистое позвякиванье колокольчиков, и далекие голоса людей внизу, когда он помедлил принюхаться, а потом замер, вдыхая сосны над ним и смачную свежесть коровьего навоза, как человек, заново открывающий органы чувств, давно забытые под надругательством городов. Затем он продолжил путь и, достигнув дороги, обсаженной кипарисами, почти не задержался перекреститься на первом стоянии, встреченном, пока он торопился по холму к белым стенам кладбища.
Передний двор, когда он вошел, заливало буйство фламенко из радио в домике постоянного сторожа, в стороне и почти скрытом за развернутым весельем недельного белья. И все-таки он расслышал голоса из-за следующих ворот, где его взгляд упал на маленькое каменное распятие, когда он вошел с быстрым взглядом на него и тычком — больше параболой, чем крестом над грудью — из-за вырезанной фигуры, как померещилось на миг, в полном самозабвении танца под сопровождающую музыку. Внутри по обе стороны высились bovedas, в три, четыре, пять полок высотой, украшенные цветами из бус и металлическими венками, иконами и увядшими букетиками, защищающим фотографии битым стеклом, и все — пронумерованные, с именами, с возрастом, застигнутым в младенчестве и детстве, часто — от четырнадцати до двадцати, редко — под шестьдесят. Прямо по курсу стоял отдельный мавзолей, с крестом на крыше, окруженный цепью и четырьмя угловыми столиками с каменными лицами, девочки, женщины, старухи и черепа.