— Ausculta[275]…
— Mira senor… aicе…[276]
Спор на двух языках не имел особого смысла и на одном, и ново прибывший влился как будто с третьим, поскольку один из собеседников был сторожем, к которому он пришел. Второй человеком с лихорадочным взглядом, к которому мистер Як пристально пригляделся из страха, как он признался позже, что он может быть румыном, поскольку его язык звучал как что угодно. (Это оказался позднелатинский, увенчанный всеми усиками и стебельками, что попадались под руку.) Оба размахивали руками, показывая на boveda рядом, где бок о бок были безымянная ячейка и ячейка с ничем, кроме мокрого конца метлы.
— Мой отец не ошибается! вдруг выпалил человек с лихорадочным взглядом.
— А… говорите английский?
— Да, я… вы, кто вы? Слушайте, вы говорите по… вы можете с ним поговорить? Там моя мать, и я… он мне говорит… Вот, поговорите с ним вы. Вот она, я написал ее имя, вот, зачастил он и вручил мятую карточку человеку с шевелюрой, который на нее уставился. — Да, да, там ее имя, она… Что случилось, не можете прочитать?
— Это… это имя вашей матери?
— Да, вы разве не видите? И она…
— Но… что она здесь делает? Как сюда попала? Карточка задрожала, намокла в его ладони. Он потянулся, словно собирался пригладить черную шевелюру, но поднятая рука упала, и он перекрестился, возвращая карточку, и перекрестился вновь.
— Ну как раз это я и желаю знать. Я хочу сказать, на этой ячейке нет имени, нет отметок, невозможно понять…
Затем начал пономарь, и заговорил так, будто уже не мог остановиться: la guerra[277] встречалось чаще всего; после него — los rojos[278]. Все это время мистер Як внимательно разглядывал фигуру рядом с ним, словно привидение или его следы, тонкие губы и нервные моргающие глаза, руки по бокам сжимаются и разжимаются впустую. Мистер Як сам достаточно разволновался, дергал себя за усы под речь пономаря, а потом испуганно прижимая их на место, выискивая на лице рядом какое-то сходство, которое надеялся не найти, тогда как второй просто стоял, моргая со взглядом на неопознанную ячейку, а потом — на сияющее небо, где низко летящие серые облака преувеличивали обширность чистейших синевы и белизны за ними.
— Espana… no hay mas que una![279] ворвалась музыка во дворе, когда пономарь задохнулся, и мистер Як повернулся перевести, — Во время этой их войны пришли эти их красные и перевернули все вверх дном, местами даже открывали гробы и ставили тела повсюду… даже в церкви, говорит, перевернули все вверх тормашками, даже раrrосо, местный городской священник, даже его перевернули вверх тормашками…
— Cono, mira…[280] Пономарь восстановил дыхание, а с ним — и свой поток андалузского воодушевления; но его перебило предложение, оставившее его с круглыми глазами и раскрытым ртом: в конце концов, мистер Як и сам пришел по делу, и теперь, чтобы показать свое спокойствие, начав о нем говорить, потянулся к ближайшей нише сорвать бутоньерку. Разорвать проволочный стебель оказалось непросто, но, договорив, он уже щеголял с пятнистой бумажной розочкой в петлице, а пономарь, хоть и уставился, завороженный, на это веселенькое украшение, как будто не видел его от ужаса услышанного. Даже пачка пятипясетовых купюр, достигшая его руки, не прервала каталептическую позу, хотя и развязала его язык для, — Ya no! Уа по[281]!., и он принялся лопотать о раrrосо и о скором похоронном кортеже, чтобы прислушаться, пока переводил дыхание, и затем скакнуть за угол boveda, показывая, — Уа viene! Ya viene[282]!
И в самом деле, внизу — и пока еще за первым стоянием креста — приближалась торжественная процессия. И все-таки мистер Як как будто не торопился. Он прибавил пономарю еще несколько слов, а потом прогулялся вдоль bovedas, читая возрасты и даты на рядах ячеек, будто выехал за покупками. Бумажная розочка, слегка расползшаяся и пятнами поблекшая от капель дождя, прибавляла лихую нотку к его общей опрятности, так славно округленной плексигласовым воротником. Он бы носил шляпу, если бы не страх, что с ней снимется прическа, и теперь, когда пономарь наблюдал за ними от первых ворот, ветер задрал его волосы, и он за них ухватился. Что до фигуры рядом с ним, то пономарь ранее уже отметил, что его куртка торчит с обеих сторон, как вьючное седло, но промолчал, только таращился, как сейчас — им вслед: со спины, проходя через вторые ворота, они выглядели как два старика.