День святого Варфоломея в Нотр-Даме в память о медали, отчеканенной Григорием XIII в честь расправы Катерины Медичи над пятьюдесятью тысячами еретиков: в соборе взмывала и убывала музыка, и, по парижской традиции предварительных эффектов, свет то внезапно проливался во всей полноте, то угасал, они нарастали и умирали вместе. В конце службы, когда орган заполнил пространство своим звучанием, тело паствы обратилось многоликой поверхностью назад и наверх, к хорам, образовав при виде оттуда большой крест. Затем крест распался, его осколки рассеялись по городу, снова в безопасности хлева наслажденья{71}.
Париж липко шкворчала под тенистой эрекцией Эйфелевой башни. Словно в постели императорской наложницы, в ее долине не было ни клинка, ни шва не на своем месте; и подобно императрице Феодоре, «красивой лицом и к тому же исполненной грации, но невысокой ростом, бледнолицей, однако не совсем белой, но скорее желтовато-бледной…»{72}, Париж выражала свое очарование в нижних регистрах спектра. Так Феодора, дочь смотрителя медведей, вышла на сцену без единого достижения, кроме дара к насмешке, без единого гения, кроме как в блуде и интриганстве. Императрица — она одержала победу: ей не перечил ни один сенатор, священник или солдат, и чернь состязалась за право зваться ее рабами; от постели до бани, от завтрака до досуга она прихорашивала свое царское достоинство. — Я не могу ходить без порфиры и диадемы, не хочу дожить до того дня, когда меня перестанут называть императрицей… Она умерла от рака.
К вечеру тень Эйфелевой башни склонилась к Латинскому кварталу поперек тела Париж. Она приготовилась, накрасилась из тысяч горшков и труб, была молода, отчаянно молода, и знала об этом, и, позабыв о зеркале с хрупким голосом, нежилась несравненной в приторных воспоминаниях мужчин, на реальности женившихся в других местах, покоренных той зрелостью, на которую они променяли эту полученную в юности любовницу. Возвращаясь, они и сейчас могли призвать к ней юность, найти в неоновом румянце, не устрашенном некапризными фасадами, введенными зрелостью, и в мучительных литье и хроме, в раковых интерьерах.
В баре на Рю-Комартен девушка сказала американцу: — Vous mem-menez? Moi, je suis cochonne, la plus cochonne de Paris… Vous voulez le toucher? ici? Donnez moi un billet… oui un billet, pour le toucher… ici… discrètement…[58]
Девушка в постели сказала: — Мы знаем только один процент того, что с нами происходит. Мы не знаем, какую малость рай платит за какую прорву ада.
Кто-то сказал: — Но ты здесь уже так долго, американцу в гостиничном номере, который демонстрировал свою континентальную смекалку, мочась в раковину. Он сказал: — Я хотел на ней жениться, но, вишь ли, она привязана к своему окружению. Кто-то сказал: — Я плохо его знал, он негритянских склонностей. На левом берегу кто-то только что ушел от жены и взялся за гитару. Это было дома в постели. — Каждый вечер одеваю ее в халат, сказал он. Кто-то другой предложил воспользоваться уткой — сунуть ее голову в ящик комода и в критический момент задвинуть ящик. Молодой джентльмен в седьмой раз за час оплачивал друзьям чистку обуви. Он был пьян. Грязные арабские дети продавали арахис сверху корзины и гашиш — снизу. Они говорили на мастерском непуганом французском гортанными вздохами, будучи родом из края, где тот не считался ни самым красивым языком, как в Америке, ни единственным, как во Франции. За тем столиком кто-то сказал: — Меня это совершенно не берет. Но вы заметили, что небо становится ближе? — Конечно я обожаю искусство, поэтому я и в Париже, сказала девушка. Парень с ней сказал: — Же мон фу[59], по-французски это значит… — Putas, putas, putas[60], бормотал мужчина в шагреневом костюме. Кто-то сказал: — У меня руки заняты, вы не могли бы достать спички у меня из кармана?., вот, карман брюк. Кто-то сказал: — Тебе тут нравится? Кто-то другой: — Она утром ломалась, так что я сунул ей под мышку, когда она молола кофе. Человек в матово-коричневом монокле сказал: — Гжжжжт… ху… и упал со стула. Кто-то рассказывал анекдот про Каррузерса и его лошадь.
58
Возьмешь меня? Я — я грязная, самая грязная в Париже… Хочешь потрогать? здесь? Дай деньги… да деньги, за потрогать… здесь… незаметно… (фр).