— Да, очень старая.
Стефан закурил новую грубую желтую сигарету, и выпущенный дым слегка их разделил. Он дал дыму осесть, потом сказал, — Если я тебе расскажу, ты уйдешь?
— Да, у меня… у меня есть здесь дела, которыми надо скоро заняться, нетерпеливо сказал мистер Як. — Говори.
— Ну, надо думать…
— Стефан.
— Что?
— Нет, нет, продолжай. Просто назвал тебя так, чтобы ты привыкал. Говори, сказал мистер Як, укрощая собственные руки перед спутником. — Стефан.
— Если настолько давняя… ты уйдешь, если я расскажу?
— Да, да, говори. Говори, Стефан. Мистер Як отступил на шаг и сплюнул на пол, потом воодушевленно поднял лицо с огнем в глазах, хотя голос, который он слышал, был ровным, даже наигранным, слова произносились быстро, так же отрешенно нанизанные вместе, как школьный урок.
— Тело вытянуто, сделать надрез на левом боку и вынуть внутренние органы, кроме сердца. Заполнить полость тканью и смолой, пропитать внешние обвязки смолой и вылепить в форме тела, затем подчеркнуть детали краской снаружи.
— Это все?
— Это все.
— Но как же завернуть, всякие бинты вокруг?
— Это довольно сложно, серия бинтов. И оставить мозг, мозг стали вынимать намного позже. И сердце, не забыть сердце, оставить сердце.
— А бинты, о них ты знаешь?
Стефан ничего не сказал, но неопределенно кивнул.
— А краска, какой краской красить.
— Не знаю. Красная охра, наверное, ответил он устало, словно урок его утомил. Отвернулся к пустому бокалу.
— Ладно, пока ладно, вдруг заторопился мистер Як. — Но потом ты и я, мы что-нибудь придумаем. Ты и я… Он замолчал. В него впились горящие зеленые глаза.
— Ты и я… что?
— Неважно, пока неважно, Стефан. Мы что-нибудь придумаем, ты и..
— Боже правый… ты можешь… ты не уходишь?
— Да, но потом…
— Погоди.
— Что случилось?
— Вот, сделай одолжение? Принеси мне одну… принеси мне свежую чистую одну песету, если у него есть, можешь?
— У тебя нет денег? Хочешь денег?
— Да, черт возьми, есть у меня деньги. Просто хочу посмотреть на свежую однопесетовую купюру, хочу посмотреть на картинку.
— Слушай, я одолжу…
— К черту, неважно. Неважно. Уходи.
Мистер Як изучил грязный сверток из своего кармана, потом подозвал бармена и объяснил, что хотел его друг, — рог el dibujo sabe?.. quiere ver el dibujo[289].
Выражение бармена не изменилось Он нашел самую свежую одно песетовую купюру, что у него была, и положил перед человеком за стойкой, наблюдая, как тот, что со сдутой розой, похлопал собеседника по руке, слыша, как он сказал, — До свидания Стефан, я вернусь, я ненадолго, будь осторожен… и когда этот замельтешил за дверь, зажимая усы одним пальцем, другой рукой разглаживая черную шевелюру, бармен умудрился выглядеть чуть расслабленнее, потому что не понял прощальную угрозу. Он скрестил руки на груди и вздохнул, словно за дверь только что ушли двадцать человек, оставив одного молчаливого спутника, стоящего теперь, уставившись не на плохую гравюру Dama de Elche, а отвечая на отсутствующий взгляд сардин.
В той тихой деревушке, взгроможденной в трех тысячах футах над уровнем моря на фоне юго-западных отрогов Сьерра-де-Гвадаррамы, в провинции Мадрида, с королевством Новая Кастилия, бесплодно лежащим у их подножия, есть тридцать семь баров, где, как и почти во всей стране, посетитель волен пользоваться привилегией, выгодно отличающей его от местных, и мертвецки или беспомощно, буйно или шумно напиться. Никто не против. На него смотрят с любопытством, как на того, кто, возможно, нашел хитроумно очевидное решение необязательных сложностей и снимает под залог необитаемое настоящее, неспособное обеспечить несуществующее будущее. Все, кроме трех (и то они известны только своим), еще до исхода того солнечного дня ознакомились с задрипанным человеком, чье приветствие и весь разговорный арсенал состояли в слове «мансанилья»; с мелодией La Tani на местной шарманке, за которой он сперва ходил от одного к другому, а потом, находя затертый дуро на каждой остановке, она ходила за ним; и, наконец, — с многословной фигурой при шевелюре, от чьей бутоньерки, когда он нашел своего товарища в «Мис Ниньос», остался не больше чем выверт проволоки с реющим обрывком пятнистой розовой бумаги, и с усами наперекосяк, словно налепленными в спешке, потому что он поправлял их перед каждым порогом. Еще к этому времени он щеголял шнурком переплетенных нитей желтого и пурпурного цвета, завязанным узлом под плексигласовым воротником, где ранее был галстук — знак, как он поторопился объяснить своему осоловелому другу после первых обвиняющих приветствий, верности святому Антонию в обмен на споспешествование святого в грядущем начинании.