— Нет. Только не это. Боже правый.
— Где ты был? Я весь город обошел, весь день. Ты сказал, что дождешься…
— Я думал, ты там уже совсем замотался… вместе с мумией.
— Что?
— Нет.
— Слушай… что случилось, ты от кого-то прячешься?
— Да.
— От кого? Где? Где они? Мистер Як бешено завертел головой Хммн? Давай. Стефан? Стефан, давай. Хмми? У дверей оглушительными ломаными аккордами играла La Tani. Мистер Як наконец подмял глаза, чтобы найти два прикованных к нему слабо-зеленых. — Ладно. Ты в порядке? La Tani закончилась с убийственным грохотом, что-то проскользнуло между ними, выхватило зеленый дуро из руки, повисшей со стойки, произнесло, — Dios se Io pague senor[290]… в одно слово и было таково.
— Теперь слушай, почти темно, и мы…
В дверях раздался мерцающий грохот: это был первый аккорд La Tani.
— Слушай… Господи! Мистер Як опустил кулак, в два шага достиг двери и начал перекрикивать музыку, которая продолжалась, пропуская растерявшиеся за день ноты, но красуясь оставшимися с исступленной экзальтацией. Наконец мистер Як сумел остановить вертевшуюся рукоятку и вернулся спустя минуту с еще более разгромленным видом, после спора, который стал таким же безумным, как и музыка, которую он прогнал.
— Una у una… très. Что ты теперь-то ищешь?
— Слушай, уже почти темно, ты знал? Что ты вообще здесь делаешь?
— Я пытался уехать. Поездов нет.
— Нет, я имею в виду, в этой помойке. Мистер Як огляделся. Место было, конечно, скромное. Бочки, бутылки и грязные стаканы, безалаберно расставленные за барменом, который поставил перед ними тарелку оливок и ждал заказ мистера Яка. Заметив, что их подслушивают, тот развернулся с, — Ничего! Ничего!., niente! Nada!..[291] Он был очень возбужден, и вернулся к товарищу, подпертому перед ним. — Оставить бы тебя здесь как есть.
— Другое дело.
— Теперь слушай, сказал мистер Як, подступая на шаг, и положил ладонь на руку, спокойно лежащую на стойке. На его лице возник хитрый вид, когда его пристальные глаза, сощурившись, взглянули на почти улыбку перед ним. — Ты бы хотел убедиться? спросил он, заговорщицки понизив тон.
— Убедиться?..
— Убедиться слушай… ты бы хотел подняться со мной, на холм, понимаешь?.. И заглянуть, и убедиться, что… это место упокоения… твоей матери.
На лице перед ним наросло некое обострение; по крайней мере, спала улыбка, оставив признак проницательного сознания, разбросанного в осколках полнейшего замешательства, которые мышцы лица пытались стянуть вместе в один вопрос
— Слушай, понимаешь?.. Мне все равно туда надо, по делам. Можешь пойти со мной. Тогда ты и я можем…
— Черт просто… хватит это повторять. Это ты и я. Можешь? Черт. Зачем они меня ищут? Зачем ты меня ищешь? Черт, зачем меня все ищут?! выпалил он.
— Слушай…
— К черту все. К черту их. А ты… ты…
— Давай-ка, выйдем на свежий воздух.
— Все они… все они… ищут меня, они ищут… к черту! Что им нужно? воскликнул он.
— Давай. Давай. Мистер Як закинул руку ему на плечи, повел к двери. Бармен окликнул, но негромко, — Senor… se olvida…[292] Он поднял свежую однопесетовую купюру, и в ответ мистер Як махнул свободной рукой в расточительном жесте.
Скопления огней выделялись на горных отрогах, как огни портов, загнанных морем на склон, поскольку еще было достаточно светло, чтобы голое плато тянулось прочь равномерно голубым под дымкой. Они зашли за город и, пока поднимались по каменным улицам, шоки сознания и соответственного отвращения пробегали по фигуре, которая поддерживалась мистером Яком и отстранилась от него, чтобы потом навалиться тяжелее. Тем временем мистер Як говорил. Он объяснил пурпурно-желтый шнурок на своем блестящем воротнике и долг, заржавевший за святым Антонием. Он сказал, что полностью исповедался, но на румынском, чтобы старый раrrосо, не понимая ни слова, дал ему легкое наказание, — не то что в Риме, в соборе Святого Петра могут исповедать на полудюжине языков, там тебя в кулаке держат. Он сказал, что жертвовал церкви три процента своих денег, — на богоугодные дела, как говорится, понимаешь? И сказал, что раrrосо очень старый, — убедить его не составит особого труда, у меня уже есть идейки, понимаешь?., потому что я уже подкинул ему идейку, которую почерпнул из священных таинств, понимаешь? Но одного человека мне надо опасаться, нам надо опасаться, я встретил его там в последнюю минуту… и, пока они плелись к усеянной камнями дороге за городом, мистер Як описал сеньора Эрмосо Эрмосо, который — со всех сторон чуть ли не праведник, понимаешь? Потому что им достается собственный святой покровитель, и он ведет себя так, будто сам все устроил, а он даже не священник, никто, владеет каким-то аптечным магазином, и это одна из причин нам его остерегаться, понимаешь? И он говорит по-английски, так что все мне рассказал о святом покровителе, который им достается. Когда ее извлекли здесь из могилы, чтобы перенести куда-то еще, когда ее канонизировали, им показалось, что она великовата для одиннадцатилетней девочки, зато тело почти за сорок лет не изменилось и так они убедились, что она святая. Но за столько времени, даже если она хорошо сохранилась, ей наверняка сделают новую голову из воска. В общем, это не такой уж долгий срок, не жри всю жизнь ничего, кроме бобов, как местные, у них всю жизнь не хватает денег ни на что, «Роме бобов, вот и не будешь разлагаться. Мистер Як помолчал, но почти немедленно снова подхватил, словно изведенный молчанием спутника.