— В общем, он мне все рассказал о болезнях, которые она исцелила, заступничеством, ну знаешь, например один старик был глухой у же шесть лет, и он помолился о ее заступничестве, и вот так просто выздоровел, а в чем было дело, все это время у него в ухе сидела уховертка, знаешь?., и когда она вдруг вылезла, он снова стал слышать. А потом тот старик, который изнасиловал девочку, или там пытался изнасиловать, понимаешь?., в молодости, теперь-то он совсем старик, освободился из тюрьмы и ушел в монастырь, где он кто-то вроде кающегося грешника, знаешь? Кто-то вроде уборщика…
Наконец мистер Як затих, главным образом из-за усилий, которых ему стоила эта прогулка. Теперь уже стемнело, когда они достигли холма и начали подниматься. Затем мистер Як услышал что-то позади, остановился. Оглянулся. — Какого… чтоб меня… та шарманка, они идут за нами. Квадратный силуэт, с двумя бесформенными дирижерами, остановился на последнем углу и нехотя вернулся на улицы городка. — Понимаешь? Понимаешь? Мистер Як тормошил спутника, пока они поднимались. — Я же говорил не разбрасываться на них деньгами, они теперь за тобой на конец света пойдут.
На полпути, выступив из мягкой кочки посреди неровной дороги, мистер Як остановился. — Слушай, может, просто подождешь меня здесь? Необязательно подниматься, просто посиди минутку здесь и подожди, вернусь через минутку, понимаешь?
В ответ тот, кого он поддерживал, вдруг вернулся к жизни и сделал шаг назад, чуть не упав. — Нет, нет, нет, сказал он отчетливо. — Я иду. Я уже иду.
— Слушай ни к чему утруждаться и идти, понимаешь? А что я сказал раньше, так я просто шутил, тебе самому не захочется здесь разнюхивать, просто посиди и подожди минутку здесь, ты… подожди…
Но фигура уже опередила его на несколько шагов, шла по холму в темноте, и мистер Як поспешил ее обогнать.
У ворот сиял свет, направляя незримую фигуру. Это был пономарь, и он простонал. — Quién es[293]? спросил он духов, хотя отлично знал и, развернувшись без ответа, провел их внутрь. Они прошли за внутренние ворота, и свет его фонаря отражался от белых bovedas и выхватывал тут и там венок из бус, Деву на иконе, яркую, как королева с игральной карты, Младенца с протянутой рукой, который словно останавливал проезжающее такси.
Пономарь мешкал, беспомощно, ожидая указаний от мистера Яка, который наклонился на ходу и смотрел возрасты и даты на ячейках, и тут оба осознали, что человек, прибывший с ними, ушел вперед. Они нашли его там, где все встретились при свете дня.
— Слушай, тебе не захочется там разнюхивать… начал мистер Як, но поздно, тот уже потянул из безымянной ячейки сам, когда свет показал, где она. Мистер Як тоже дрожал, отвернувшись, словно не хотел смотреть, как поднимают гроб; и всех удивила легкость, когда его опустили на землю. Из всех троих теперь рассеянней всего выглядел пономарь, пытавшийся одной рукой расшатать крышку, не выпуская свет из другой, и он все озирался, словно боялся, что появится кто-то — или что-то. Когда от крышки избавились — открыв не с усилием, а с проломом, — это он первым расколол узор потрясения, сжавший их вместе, уставившихся на темное и сморщенное содержимое в форме ребенка.
— Cono!.. Dios! vâlgame Dios![294] Он захлопнул выломанную крышку, а потом там и сел, трясся на коленях рядом с оставленной здесь маленькой девочкой. Он медленно поднял глаза, мимо них туда, где их тени раскалывались на карнизах пустых соседних полок высоко в boveda. А мистер Як, все еще неподвижный, ощутил рядом содрогание, которое сохранялось в тени, отброшенной пляшущей за сломанную метлу, обратно в ту полую глубину, лишенную чужеродного присутствия, так долго дожидавшегося без встречи с землей, на протяжении войны, и кощунственного захвата, и разрушения имен орнаментальнее ее собственного, среди сгнивших цветочных подношений и сделанных из бус венков, чтобы наконец удалиться из этого царства фасадов из битого стекла и шатких иконок в раку, творить чудеса.