Если оранжевая ткань плаща и замещалась с такой легкостью в памяти его же леопардовым воротником, то уже оба быстро пропали из внимания и памяти, когда плащ раскрылся и под ним не оказывалось ничего, кроме Марги, поскольку она его носила как robe de chambre[300] или, вернее, de couloir[301] в тот поход в последнюю минуту из ее номера в туалет, причем, как и во всех своих появлениях в свете, с приличиями, много увеличивавшими ее своеволие в уединении. В комнате Марги, не считая гардероба на другом конце комнаты с чем-то пропорций трюмо, которое бы требовало обременительных, если не противоестественных усилий для его полного использования, не было зеркала, чтобы подтвердить одному органу чувств то, что делали возможным четыре других, никакого подтверждения для этого самого непосредственного восприятия, самого применяемого, самого доверенного, самого доверчивого, ничего, кроме ее губ слишком близко, приоткрытых, зубы кусают тишину, а глаза требуют взаимности в закрытии.
— Я вас слышал… сказал на следующий день мистер Як. — Я вас там слышал прошлой ночью. А теперь посмотри на себя, посмотри на свои глаза, подхватил французскую инфлюэнцу, как все вокруг, из-за которой надо ложиться в постель и заботиться о себе, понимаешь? Потому что через пару дней мы собираемся ехать за той штукой, для мумии, понимаешь?
Если она и слышала, как сердце бьется в темноте, или чувствовала, как оно сотрясает все тело в се объятьях, как каждый удар разрывал голову в ее руках, и челюсть то цепенела, то содрогалась от глотков отдуха, и стук сердца все слабее гнал убывавший поток, чтобы удержать ту жизнь, которую она вытягивала, то никак не показывала своего знания в темноте, в первый раз, второй, третий, и ее колено поднялось для мягко настойчивой манипуляции пальцами ноги, чтобы продолжить репетиции, а затем в ускоренном повторе — само выступление, показывала не больше, чем дрессировщик, гоняющий больную собаку.
Через два дня, когда Марга уехала из страны (семейная свадьба), мистер Як почти завершил приготовления. Раrrосо в Сан-Цвингли был должным образом впечатлен, пономарь — исключительно запуган, а сеньор Эрмосо Эрмосо, убежденный со счастливой важностью, будто знает о всем, что происходит, бросил попытки разобраться. Он даже однажды и вполне ненароком навел мистера Яка на кое-что исключительно удачное для затеи, во время обычной беседы в кафе, а именно на местный метод старения тонких кружев, которым мистер Як теперь подумывал воспользоваться, чтобы прибавить лишние десятки лет льняным бинтам, пока их не наложили окончательно.
— И вот что мы хотим сделать, мы хотим их где-то закопать, в земле, понимаешь? Слушай… ты слушаешь, Стефан? Как себя чувствуешь, лучше? Слушай, потом вот что мы хотим: ходить туда, где все закопано, и поливать, понимаешь? Знаешь, что я имею в виду, поливать? Я имею в виду, как бы… как бы стоишь и поливаешь, понимаешь? Делаешь это много раз, потом выкапываешь и развешиваешь на солнце, и вот так получаешь красивый желтый постаревший цвет, придающий вид настоящей старины, понимаешь? Ты слушаешь? Давай, вылезай из-под одеяла. Тебе надо сходить со мной за льняными бинтами, чтобы выбрать подходящие. Понимаешь? Давай. Тебе уже лучше. Ты уже здоров. Давай, вылезай из-под одеяла.
Холм на кровати шевельнулся, но хранил молчание, и мистер Як наклонился, чтобы по-доброму положить руку на, как он полагал, плечо. Изнутри раздался рык.
— Давай, тебе самому хочется на свежий воздух, будет больше пользы, чем вот так… Мистер Як растормошил холм, и рычание стало громче. Наконец появилась опасливая щелочка, с глазом за ней, и голос внятно произнес, — Уходи.
— Хорошо. Ты хотя бы уже не в бреду, сказал мистер Як, отпуская плечо, и сел рядом с кроватью, с облегчением. Ведь два последних вечера мистер Як приходил после работы и так усталый вдобавок к еще более обременительным требованиям этой дружбы, которую создал, как он уже мог верить, по доброте душевной. И как не могло быть сомнений, если потрогать лоб, что Стефан заболел, еще меньше сомнений оставалось, если его послушать: саламандры и сильфы, и русалки, натуральный карнавал, но погодите, не came vale… Ave саrnе!.. Salve!., тасrе virtute esto!..[302] — Значит, хотел, чтобы я закончил, как Декарт? Larvatus prodeo[303], удалился доказать собственное существование, и он держал у себя саламандру. Она приходила к нему, как тогда приходила моя. Но теперь… Со-pulo, ergo sum[304]. A? Carne, О te felicem![305]
И мистер Як качал головой, и ворчал что-то о «броской штучке по соседству», на что ему тут же пригрозили слепотой, подобной той, что поразила Стесихора, — за поклепы на Елену.