На набережной мужчина поцеловал свою девушку и вернулся к более деликатному занятию. Вдоль всей Рю-де-Монмартр короткие руки поднимали бокалы красного вина. Это был народ — упадочный, скользящий, гибнущий: однажды они победили в революций и проводили мессу в общественной пародии; при великом торжестве объявили Богиню Разума, и она, разоблачась, оказалась танцовщицей, с которой у многих были глубокие отношения{73}. Это Народ, о ком их офицер, капитан де Мен, сказал — «Галилеяне, вы покорены!» Ах, никакой пощады им; они не люди, они сам ад!.. Но они знали, чего хотели: Liberté, égalité, fraternité…[61] сторонились благочинных фасадов, постановленных их стариками или знатью, и собирались в общественных интерьерах плотоядного ар-нуво.
На Пер-Лашез американка купила участок, чтобы ее похоронили рядом с… как там его? Байрон? Бодлер? На Вандомской площади очередной заатлантический гость перевернул у ног Наполеона угнанное такси, был арестован, оштрафован и расхвален до небес своими друзьями. В Notre Dame du Flottement[62] миллионерша из Мэна выходила за своего цветного шофера и была расхвалена до небес его друзьями. На террасе «Дом», осажденная в звенящем бастионе своей собственной Сент-Шапель, молодая Джордж Вашингтон читала, беззвучно шевеля губами, задумчиво пускала ветры и оглядывалась, проверяя, не привлекла ли чье-нибудь внимание. На бульваре Мадлен девушка, шагая одна и размахивая сумочкой, помедлила, чтобы присмотреться к ногам, видневшимся под стенкой писсуара, и подождала встречи с их хозяином. Кто-то, глядя сверху, воскликнул: — Что это? Что там? — Воздушные шары. Воздушные шары взлетели. В туалете «Кафе де ля Рижане» кто-то нацарапал над раковиной Vive le roi[63].
По одну сторону мужчина читал «Трибьюн». По другую — «Аль-Мисри». — Votre journal, m’sieur, окликнул официант, размахивая Die Fleischflaute, — votre journal…[64]
И тень, что он отбросил за спиной, отвернувшись, упала на семь веков назад, чтобы объять распущенную юность Раймунда Луллия и его страстное увлечение прекрасной Амброзией ди Кастелло, остававшееся без взаимности; и если наконец она как будто уступила, предложив оголить груди в обмен на стихотворение об их великолепии, то лишь затем, чтобы показать, когда он приблизился к ней в том упоении, на которое способна лишь плоть, изъеденное раком тело: он отвернулся к своему преображению, к побиению камнями много лет спустя в Северной Африке и к славе ученого, поэта, миссионера, мистика и одной из самых выдающихся личностей в истории алхимии.
III
Прежде всего тот, по суждению Господа, порочен, кто не спрашивает, что выгодно ему. Ибо как возлюбить другого, когда себя самого не любишь?.. Значит, дабы различить между теми, кто избирает добро, и теми, кто избирает зло, Господь сокрыл, что именно для человека прибыльно{74}.
— Уайатт… давай поженимся, пока мы не узнали друг о друге слишком много.
Это было так непохоже на Эстер.
Ей нравилось выводить на чистую воду, узнавать, почему что-то произошло. И все же, как у других влюбленных женщин, изначальной ее целью было спасение, итоговой привилегией — искупление; и, как большинство женщин, она ждала, чтобы сперва, перед вступлением в брак, он был хорошенько проклят, веря, как, возможно, принято у женщин, что если спасти его сейчас, то ему уже никогда не понадобится искупление. Была в Эстер историческая подлинность, умудрявшаяся выживать вопреки тому, что она ей сознательно пользовалась. В ее широких костях подразумевалась временная история прошлого — и очень его напоминающего будущего. Был в Эстер размах. Она обладала особой способностью выставлять свои ошибки действием какой-то сверхъестественной силы — возможно, из тех, что в народе часто путают с судьбой, — некогда избравшей ее явить некий долгожданный миром пример. Первейший среди них (и тоже в чем-то ошибка, которую она была обязана пережить как собственную) — то, что она женщина. Она изо всех сил старалась все это понять; и, став строго интеллектуальной, изучая прошлое с мужской безжалостностью, сделалась соучастницей тех самых обстоятельств, которые Причина позже обвинит в необязательности, и во имя свободы воли, под которой подразумевала осознанную страсть, продлевала строившееся на них прошлое — переделываемое, обновляемое и повторяемое. С великим тщанием и тем талантом, с каким ее пол стремится к чему-либо недостижимому точно так же, как и к достижимому, ее поиск Причины то и дело прерывался причинами. Все происходит по той или иной причине; и потому ее предложение жениться могло быть просто попыткой женской логики гарантировать череду происшествий, которые могли бы и не случиться. Или, раз она женщина, — а была она настоящей женщиной, — ее предложение жениться могло оказаться бесконечным моментом той женственности, что есть одно из редких для человечества подобий красоты, не требующим оправданий и не нуждающимся в них, чтобы бесстрашно действовать в мгновение уверенности, но однажды пойти на попятную в страшный миг, когда уверенности что-то угрожает.