Превозмогая угрозу взмаха, мистер Як встал между ними, положил добросовестно защищающую — и поправляющую — руку на плечи под шалью и почти из последних сил обернулся к своему противнику, который, далеко не устрашенный, вознесся к новым высотам шума из-за этого удвоения аудитории и не замолкал, пока не задохнулся. Выяснилось, что Senorito[333], расположивший его здесь, перед своим уходом велел, если кто-нибудь подойдет, говорить с ней, — la vieja…[334] и он указал ремнем для багажа на немую фигуру в шали. А сам Senorito ушел? — Si Senor. Куда ушел? — Yo no se, Senor, уо, mira Usted…[335] Снова поднялась буря жестов, провозглашающая победоносно абсолютный отказ от ответственности за чужие превратности; и только со временем и неким трудом мистер Як узнал, что полиция кого-то разыскивает, — Un extran-jero, entiende, un norteamericano, sabe Usted…[336] — Per ché?[337] — Claro, mira Usted, un norteamericano…[338] — Por que?…[339] …требовал мистер Як, вцепившись в плечо, которое он поддерживал, бормоча, — Почему?., что?., за убийство? — Claro que si, Senor, un falsificador, mentiende? Un norteamericano, sabe Usted, un falsificador…[340]
— Falsi-ficador… пробормотал, повторяя, мистер Як, — но…
— Si Senor, mira Usted…
Выяснилось, что Senorito задал тот же вопрос и сбежал, как только получил тот же ответ, оставив этого mozo…[341], чтобы беседовать с ней, — con la vieja…[342] на что mozo, по всей видимости, согласился, задумавшись о Senorito и его внезапном бегстве не больше, чем ему приходило в голову задать вопрос Senor, которого он обслуживал в данный момент, так уж привык он к преходящим вознаграждениям слепой преданности и к жизни, державшейся на слепой вере во врожденную порочность человеческой натуры. И теперь он стоял, комкая первую пятипесетовую купюру, увиденную за долгое время, в глубины единственной целой части своих штанов, одновременно протягивая другую руку за еще одной, щерясь мистеру Яку с таким лицом, которое могло бы искупить лишь наследие веков невежества, ибо в нем хватало лукавости, чтобы править империей.
На улице было как в ночь на исходе года, воздух нес зябкость в легкой мороси, когда mozo поместил пожилую чету в таксомотор, выглядевший старше их трех и заодно водителя вместе взятых, «рено» с уголь ной печкой, редкие неоскверненные поверхности которого еще могли бы утверждать, в сильном дневном свете, что когда-то были красными Надрываясь и содрогаясь, сей бесстрашный экипаж миновал мокрые дворцовые сады и сам дворец, набрал скорость и промчался мимо Oпeры к центру столицы — той многоэтажной арене Пуэрта-дель-Соль, не когда — городским вратам, открывавшимся на восходящее солнце.
Наперекор усталости мистер Як сумел ввести свою гостью в Pension Las Cenizas незамеченной, по темным коридорам и в свой номер, который запер и поспешил постучаться в дверь по соседству, хотя уже по оконцу из матового стекла видел, что внутри темно. После десяти он пошел в столовую, окунул два раза ложку в чесночный суп, остерегаясь, как всегда, плавающих там сырых кусочков черствого хлеба, хоть мог бы и не утруждаться, потому что не ел суп, а просто смотрел на него, пока тот не унесли и взамен не появились четыре дохлых рыбины, сжимавшие хвосты в обугленных пастях, и он лишь вилкой сломал одной искривленный хребет. Его соседка возилась с салфеткой, или крестилась, это трудно было понять, и он отвернулся, мгновение спустя украдкой перекрестившись сам, потому что забыл, когда садился, впервые, сколько себя помнил. И тогда вошел новый гость, неуверенно огляделся, его усадили на пустое место напротив. Это был коренастый человек, и он наполнил миску чесночным супом, чья тонкая поверхность отражалась в каплях рыжего цвета, и немедленно принялся есть. Мистер Як поднял взгляд, налево, где зеркало серванта так часто отражало бурное благолепие светлых волос и голубого ангорского свитера, что сейчас до того опустело, будто больше не могло удержать ничего иного. Затем его глаза опустились к кормящей матери, вдвое младше его, и он уставился на ее полную грудь. Мужчина напротив доел суп, откинулся на спинку, и звуки изнутри него, будто от обиженных голубей в духовке, привлекли мистера Яка, и он вскочил на ноги. Не повторяя обычных приличий оставшимся позади едокам, он поспешил прочь, по зябким коридорам, мимо своей двери, к темным деревянным панелям дальше, и открыл ту самую дверь без стука и потянулся над собой, пока не поймал шнурок света.
340
Конечно, сеньор, фальсификатор, вы понимаете? Североамериканец, видите ли, фальсификатор… (исп.).