Улицы, куда ни посмотри, гудели от людей, толпы вышагивали с таким оживлением, что на первый взгляд можно было решить, будто их всех привлек какой-то большой праздник, или великое бедствие. Он обнаружил, что подходит к площади Тирсо-де-Молина, увидел, как мимо проходит блондинчик под руку с мужчиной, и кто-то сказал, — Los turistas, si… pero los maricones…[345] Купил изюм с тележки, неопознанный цветок в петличку и задержался в «Чисперо» ради кофе, все время бросая взгляды вокруг, но без особой надежды в глазах увидеть кого-нибудь знакомого. Со сцены в зале за баром он слышал стук каблуков, где Аделита Бельтран пела La Sebastiana, и обнаружил, что бормочет под песню, — Aunque nene siere colchones…[346] когда возвращался на улицу, нервничая все больше, что откладывает возвращение в пансион, к работе. — Un falsificador? бормотал он, сталкиваясь с людьми на Калле-де-Аточа, — хоть у него было семь матрасов, la Sebastiana[347] не может уснуть?.. Как?..
— Adios…
— Dios…[348]
Люди проходили по сырости, рекомендуя друг друга Богу, а не Бога — друг другу.
— Y que no haya novedad… повторил он про себя, приближаясь к площади Санта-Ана, и бросил взгляд в столб света из «Вилла Роза». В его петличке был остаток розы. Он поднял перед собой руки, чтобы похлопать и вызвать sereno[349], и они повисли там, когда поднял, стоя нетвердо, ошеломленный в зябком дожде от того, что окутан испанским временем и что, как и гость, ожидающий его наверху, никогда его не покинет.
— Adios…
— …?
В дверях «Вилла Розы» стояла Пастора: бретелька на сандалии с высоким каблуком так и сломана, вишневая блузка вытянута и торчит из юбки со сломанной молнией. — Buenas noche, Senor[350], повторила она робко, со встопорщенными вокруг лица жесткими черными волосами и с губой, оттянутой от больших зубов уже не в прежнем оскале, что он помнил, хоть выражение и было тем же, но теперь — ничтожно дерзким, ожидающим, одиноким, устремленным на него и ожидающим. Он двинул руками в быстром пожатии плечами, похлопал для sereno, который выплелся с ключами и обычном на его должности замечанием, — Чем хуже я делаю свое дело, тем чаще мне хлопают… и уличная дверь открылась.
— Adios… повторила Пастора, безутешно, не удостоившись от него и взгляда, когда мистер Як вошел и поднялся по ступенькам, бормоча под полый звук шагов по ним. Его впустила Хасинта, и он поспешил по темным проходам к своему номеру, все еще бормоча что-то о работе, работе.
Он потянул за шнурок и уставился на фигуру, выложенную на неровном паркете. — Зачем я сказал… такое? бормотал он, неподвижный, — Любовь, копившаяся всю жизнь… ради работы, и его губы еще бесшумно шевелились на том последнем слове, когда он заперся и продолжали шевелиться, все повторяя это, что он заметил в зеркале, лишь когда снимал шляпу, дернул себя за усы и вздрогнул, когда они не отвалились. Он отвернулся от стекла, снять плексигласовый воротник, хотя пурпурнозолотой шнурок по-прежнему стягивал горло, и перекрестился при виде Jesus del Gran Poder, вертикально висящего поверх выцветшей полосы на стене, образуя таким образом крест. — Все это, пробормотал он, провел рукой по подбородку. — Y que no haya novedad…
Потом с нетерпением фыркнул. В его глазах загорелся свет, и он взял карманный ножик и присел к левому боку выложенной на полу фигуры. Когда он приступил к работе, тот свет стал ярче, пока глаза не засияли, словно искрясь. Снизу все еще доносились звуки, размеренный стук каблуков и ладоней, голос в задушенном плаче, из «Вилла Роза», а он все еще работал.
Потом лезвие остановилось: сердце, правильно же? или мозг?
Наконец единственные звуки были из концов пустого переулка внизу, где впотьмах навстречу друг другу приближались стучащие трос точки двух слепцов, они — и скребущая кромка карманного ножа, пока ведьма-луна, черная веяльщица{477}, поднималась в последней четверти.
IV
Солнце, знай оно сомненья,
Не светило б и мгновенья{478}.
— Блаженная Мария пошла погулять…