— Зачем ты без конца это поешь? выпалил Стэнли, схватив ее за руку, лежащую на поручне. Потом ослабил хватку и извинился, что так ее напугал; и миг спустя из него вырвался возглас, и он ринулся вперед. Внизу книга поднялась на гребне, пропала, вернулась в белой пене. Он уставился на это приглашение к смертному греху, которое уносило волны, потом поднял лицо к самому морю, словно старался вобрать его в глаза целиком, и сказал что-то в этом духе ей, что-то о его огромности. Посмотрел на нее. Она смотрела на воду. И потом сказала, но не ему,
— Для некоторых рыб море — большое широкое небо.
Стэнли держался рядом с ней. Потом повернулся, — Куда ты идешь?
— Прогуляться.
— Да, но… ладно, но ты не пойдешь увидеться… не пойдешь в первый класс?
— И увидеться с Холодным Человеком? Она ему улыбнулась; и Стэнли спрятал глаза Кто этот «Холодный Человек», он не знал, не имел никакого представления, не считая высокой фигуры, которую он видел, и то вечером, у поручня выше, левый рукав Честерфилда заткнут пустым в карман, лицо неподвижное, скрытое под полями черной шляпы. Ведь Стэнли по-прежнему следовал проложенным собой же курсом — не задавать ей нескромных вопросов, не навязывать требований ее готовности, которая всегда, когда она находилась рядом, была столь искренней в ожиданиях, столь внимательной к его пожеланиям, как — при единственных требованиях, что он на нее налагал, — та преданность, что она сохраняла с такой заботой, практиковала с таким изяществом.
Все шло исключительно хорошо.
И порой ее готовность учиться приготовлениям, которые он задал себе целью преподать ей, жалким образом трогала, а порой — пугала его: трогательная, изящно абсурдная, поскольку в ней не было насмешки, когда она, например, подтверждала догму Вознесения Девы на примере Евы из «Хижины дяди Тома» — единственной известной ей исторической параллели; пугающая — когда она ни с того ни с сего упомянула образ святого Симеона Столпника, простоявшего год на одной ноге, и рассуждала о червях, которые его помощник вернул в его разлагающуюся плоть, — Ешьте, что вам Бог дал… Или ее искренне знакомство с путем святой Марии Египетской: семнадцать лет проституции в Александрии, затем таланты пущены на благое дело, когда она обратилась и оплатила проезд на корабле в Иерусалим, все заглажено скитаниями в лесах немытой следующие полвека. Или откуда ей вообще было знать о сицилийке семнадцатого века Ане Рагузе, величавшей себя Невестой Христовой и способной, как она говорила, чуять запах грешников. Или что в Санта-Мария-делла-Скалла преклоняются правой ноге Santa Teresa de Jesus[351]. Или что гной святого Иоанна Креста крепко пах лилиями Мадонны.
Казалось, все шло исключительно хорошо, лучше для Стэнли, чем он мог представить, если бы остановился и задумался в начале этого предприятия, какие практические трудности оно обязательно повлечет. Например, ее билет: он был готов платить, но никто не просил. И хотя он радовался зримому отсутствию любопытства со стороны других пассажиров, оно начинало его беспокоить. Никто, даже отец Мартин, не спросил ее имя; и, хотя толстуха, один раз, приподнялась в жесте близорукой доброты и включила его в свое поколение вопросом, не его ли дочь то «очаровательно юное создание», так же быстро она вновь возлегла, вцепившись в книгу в мягкой глянцевой обложке с печатями Nihil obstat и Imprimatur[352] и под названием «День с папой римским», и совершенно забыла, что такой вопрос или хотя бы побуждение к нему вообще посещали ее занятую голову. Облизывая палец перед тем, как перевернуть страницы с картинками, она воображала, как катится по коридорам Ватикана, во дворе Сан-Дамасо и кто знает, где еще? когда подняла взгляд к поднявшейся перед ней клокочущей поверхности моря и потянулась к бумажному пакету рядом с шезлонгом.
Тем не менее все получалось. Хотя Стэнли, оставшийся внизу наедине со стопкой своих палимпсестов и чистых нотных станов, куда он их переписывал, совершал ошибок больше, чем когда-либо, одни выходили довольно раздражающими, когда он списывал один такт дважды; другие — странными, поскольку он то и дело ловил себя на том, что пририсовывал мелизмы, нарушавшие восхитительно строгие модуляции, украдкой добавлял не к месту каденции и как раз этим утром вписал гудящий бас, в котором, остановившись, узнал ровную вибрацию двигателей.
Он не мог выкинуть ее из головы. Когда они были вместе, ее улыбка — или часто, когда она не знала, что он смотрит, пустая печаль ее лица, — вынуждали его потупить глаза и что-нибудь взять, что-нибудь сказать; и обычно находил тот зуб в кармане, как и сейчас, и не говорил ничего.
352
«Ничего запретного» и «да будет напечатано» (лат.). Печати цензурной проверки католической церкви.