Во всяком случае, еще не случилось ничего плохого. Даже внизу, где вместе они были так близко, находиться с ней в освещенном молчании или молитве оказалось на самом деле вовсе не так трудно, как он представлял, еще не зная искушения, как ему обычно поддаются. И даже вставая, или когда она ложилась в постель, он не испытывал искушения дотронуться до нее или сказать, что она прекрасна, хоть его порой и потрясало теплое касание локтя. Но в непосредственном одиночестве все обстояло совсем иначе.
В непосредственном одиночестве на него нападал ее симулякр, во всех видах острого горя, или с улыбкой, симулякр полнейшей отрешенности или болезненного возбуждения, одетого или раздетого состояния, в которых он тоже видел ее в последние несколько дней: в непосредственном одиночестве приходили образы, чтобы исковеркать все, что он до этого видел. Ее печаль становилась истошной скорбью, а возбуждение — нескромным в платье и развратным в наготе, многоруким, словно бешеная аватара из индуистской космологии, нападая в дни, которые он проводил за переписыванием своей работы на чистые листы, и в ночи, которые он коротал один на кресле, где, стоило погаснуть свету, все преображалось, и тело, что Стэнли видел мгновением ранее с удивлением не больше, чем допускали его простые линии и скромное беззастенчивое движение, вставало перед ним, пышногрудое и щеголявшее животом, с конечностями неразличимыми, пока они не привлекали его между собой, задушенного во влажном падении.
Наутро он просыпался изможденным; поправляя сырую растрепанную одежду, а рядом лежала она, холодная и бессознательно дышащая и часто раскрытая; и в этом случае он вставал ее накрыть, и ее плоть привлекала его коснуться рукой не более, чем телесный цвет на полотне, и он выходил, не умывшись, и поднимался, даже не задержавшись подышать воздухом нового дня, прямиком на завтрак. Потому что вот так все и было: у него пробуждался огромный аппетит, и порой он ходил есть два раза.
До сих пор все еще было под контролем, хотя он поймал себя на том, что избегает отца Мартина не менее старательно, чем толстуху, сидевшую, проводя покрытым лаком ногтем по языку каждый раз, как переворачивала страницу книжки в мягкой глянцевой обложке с печатями Nihil obstat и Imprimatur и желтым названием «Ватикан и святой год»{480}. (Однажды она застигла Стэнли за завтраком, начиная день с алчного упоминания «белого, как лилия, цветка ее девственности», оберегая который и умерла будущая маленькая испанская святая.) Теперь же отец Мартин прошел позади, поглощенный бормотанием как будто псалма Давида. С ним Стэнли ранее вел немало интересных бесед: этимология слова «atonement»[353] (at one ment[354]); августинская доктрина (этот разговор далеко не зашел) Распятия как выкупа Сатане за освобождение человека из-под его власти; упадок Сатаны (этот не пришел вообще ни к чему) от официального искусителя Господа к Его заклятому врагу. Но теперь Стэнли избегал его, будто боялся, что не сдержится и чем-то предаст свое умонастроение, какое-то впечатление о его сути.
Что до «Истории Барбары Убрик», то это он тайком унес и бросил за борт, только чтобы застать ее с «Моей жизнью в монастыре» Маргарет Шеферд{481}. «Обманута священником на исповеди» (читал он) «когда лишь юной девушкой ее против воли сунули с младенцем в монастырь и бросил духовный негодяй, клявшийся заступаться за нее. История будет держать вас в хватке, пока, после всех слез и душевных волнений…» И это отправилось за борт, а следом — и повесть Розамунды Калбертсон (американки в руках папских священников на Кубе), и «Шесть месяцев в монастыре» Ребекки Рид{482}. И каждый раз она смотрела на Стэнли с прежним смятением, звучавшим в ее голосе, когда она спрашивала, — Но разве там все будет не так?..
Он с трудом сглотнул из-за удушения, сбежавшего вниз по руке, которая сжимала завернутый зуб в кармане, пока он глядел на зыбкие поверхности белой пены внизу, и с испугом увидел, что наблюдает не за «Потерянным раем», а за плывущей там мужской шляпой.
От прикосновения ее руки к его, вцепившейся в поручень, Стэнли испуганно отдернулся и смотрел, как она идет по палубе, пошатываясь с движениями, едва ли вызванными корабельной качкой или даже совместимыми с нею, никак не связанными с морем, этим сияющим сплошным простором неба и воды, ограниченных лишь друг другом, к этому моменту уже единственных условий действительности: шла она с поступью пустыни, манерой цыганки или легкостью тех женщин (хоть он и не бывал в подобном обществе), что следуют за верблюдами и сзади оправдывают своим изяществом верблюжье так же, как разделяют их внешность впереди.