— Вы ее видели? Вы ее видели?
— Ma signorino. che…[357]
Но Стэнли уже снова сорвался; и официант еще добрых полмину ты стоял у поручня, глядя в сторону, откуда появился Стэнли, с нездоровым ожиданием человека, видевшего не один американский фильм.
Стэнли оббежал немалую часть корабля. В один момент чуть не прорвался в штурманскую рубку. В другой скользнул к высокому беловласому мужчине в теплом халате и соломенных тапочках, с тем же вопросом.
— Значит, бегаем, а? Славно, тем лучше для вас, когда дактора… святые небеса. Святыые небеса!..
Стэнли срикошетил от поручня, оказался перед очередной лестницей, взлетел по ней. В корабельном лазарете нашел койку, прошлой ночью находившуюся в центре деятельности, пустой. Хотя Стэнли никак не мог этого знать, проснувшись так, как он проснулся, — в одиночестве и мокрым, чтобы подскочить и заново рассыпать серебряные филигранные бусины по полу, — у нее была не такая уж большая фора и, пожалуй, не намного больше понимания, осознал он, когда увидел ее еще бегущей туда, куда она собиралась.
И — Мертв! сказала она, когда Стэнли все-таки нашел ее и поймал за запястье, чтобы удержать.
Дальше на палубе, теперь — крытой и ниже к ватерлинии, где группа молчащих людей окружила длинный брезентовый мешок, главенствовал отец Мартин, с книгой в одной руке, вторую поднимая с регулярными сомнамбулическими интервалами ритуала.
— Мертв!., и этот чертов черный андро-гин. Это он сделал.
— Но теперь ты… теперь ты… теперь…
— Ты знаешь, ты его видел, тоже, применил яд, и отравленные слова… — Теперь теперь теперь…
— Нет!., не удерживай меня здесь…
— Это какой-то испанец, только и всего, я его слышал. Я слышал вчера ночью Виатикум{486} и слышал, как он говорит по-испански.
— Пусти!
Против ветра никто на палубе не слышал ее возглас, по крайней мере никто не обернулся; и, удерживая ее, Стэнли наконец осознал, что она и не старается сбежать.
Сделав знак, отец Мартин замер, а его движение продолжили остальные фигуры, так же медленно и так же осторожно, когда спустили утяжеленный брезентовый сверток с борта.
После всплеска немедленно налетели птицы. Мужчины и священник ушли от поручня вперед, потому что лучи рассвета ярко лежали на воде и слепили глаза. Тут она вырвалась и подбежала к поручню. Стэнли от удивления замялся, потом бросился за ней, чтобы удержать раньше, чем она прыгнет.
Но она остановилась, уставилась на ослепительное море.
Стэнли остановился и достаточно собрался с мыслями, чтобы перекреститься. Потом поднял глаза, на сияние моря, тянувшегося всюду, где не было неба, и сама мысль о суше была для него вообразима не больше дневного света после пробуждения от кошмара, море, откуда человек вышел и куда вернулся. Потом он вспомнил свой сон: он переходил улицу с маленькой фигуркой, завернутой в шаль, и встретил Ансельма.
— Нет!., вскрикнула она у поручня; и Стэнли закрыл глаза перед сном, снова открыл перед морем, уже утратившим сияние зари. Море, романтичное в книгах — или снах, или беседах, — символическое в поэзии, мать, последняя любовница, — и вот оно перед ним, ничто из перечисленного. Романтическая? эта дышащая, неразумная действительность? живая? злая? символическая? зыбящая поверхность в подражание жизни над пучинами, которые есть сама ткань тьмы, слепой жизни и смерти. Безграничное ни да, ни нет, ни добро, ни зло, ни надежда, ни страх, притворяясь всем этим в глазах, видевших его впервые, но после этого не меняясь, все еще собственного цвета, оно дышало с безразличным голодом всякой действительности.
Стэнли опустил глаза, чтобы сделать твердый шаг к ней, и линии в волокне деревянных поручней наплывали друг на друга в подражании водной глади, уходящей за утреннюю дымку, которая выдавала горизонт там, где находилась Африка, невидимая чувствам, но несомая намеками в ветре с юга. Корабль вздыбился, содрогнулся, уронил бока в воду. Внизу белые птицы, не найдя ничего, вспугнутые ударом корпуса, взлетели вместе, прочь, словно обрывки письма, пущенные по ветру.