Брату Эулалио было около двадцати, чему он никогда не позволял портить экзерсисы в мрачности, столь необходимые в его профессии — профессии не столько монаха, сколько испанца. — Somos espanoles, повторял он со строгой возвышенностью, — que es una de las pocas cosas sérias que se puede scr en el mundo[362]. И с этими словами своего — да и всех — героя, Хосе Антонио, на устах он и совершил свой исторический выбор между церковью и государством, поскольку в текущих обстоятельствах никакого другого выбора не оставалось. Больше ничего такого в этом решении не было, каждое из занятий несколько облегчало страдания, которые умножались другим и пускали корни в отсутствие обоих. Уж точно это не было вопросом страха — или отваги: недавняя гражданская война показала, что сутана — костюм ничем не безопаснее униформы. А в случае брата Эулалио ни то, ни другое не задушило бы его бойкое любопытство ко всему, что подворачивалось под руку, его простые амбиции и наивную дерзость, из-за которых он считал людей из внешнего мира — то есть извне Испании, — объектами редкого интереса и соответственно представлял им себя живым духом края, что они посетили. Он происходил откуда-то из Андалузии. У него была та первобытная манера заводить дружбу, когда копаются в имуществе любого нового знакомца, бойко забрасывая замечаниями о том, что узнавалось, и вопросами — о том, что нет. Первым делом он заметил в снаряжении выдающегося романиста стопку книг, а его первым вопросом при налете на них было, нет ли среди них Como Ganar Amigos у Veneer Todos los Otros{493}. Он говорил на ломаном английском со страстным усилием. Потом увидел пишущую машинку и взирал на нее с тем же выражением, что пытался из себя выдавить ее выдающийся хозяин при виде оригинальной статуи Nuestra Senora de la Otra Vez, в часовне. Он уже успел скрутить сигарету и теперь предложил гостю, который не курил, так что затянулся сам, сплюнул раз-другой на кирпичи пола, чтобы показать, что здесь оба могут чувствовать себя как дома, спросил, насколько в Нью-Йорке высокие здания, сколько в Америке католиков и сумму недельного оклада среднего работника, на чем затоптал сигарету сандалией и поспешил прочь. Выдающийся романист уже думал присесть и поискать глазами пустое место на стене, чтобы впериться на него в акте созерцания, который назовет «оглушенностью ошеломительным одиночеством», когда со стремительным недостуком и прошептанным, — Se puede?..[363] ворвался брат Эулалио с большой книгой под мышкой его коричневой рясы. Писатель положил одну руку поверх другой и принял торжественный вид перед, как он полагал, изложением истории монастыря, или ордена, или чем-то подобным, столь бережно обращался с книгой молодой монах, и обнаружил, что взирает на большие страницы личного альбома. Восторженный владелец листал его страницы одну за другой, достаточно медленно, чтобы можно было тщательно изучить каждую. Везде были фотографии пишущих машинок.
362
Мы испанцы… это из того немногого серьезного, чем можно быть в мире (исп.). Цитата Ч. А. Примо де Риверы (1903-1936), основателя фашистской Испанской фаланги.