Ни серое небо, ни формы ландшафта из тех, что потемнее, лежавшие под ним и как будто тонувшие из-за самой своей тяжести, не успели измениться с тех пор, как выдающийся романист смотрел на них несколько минут назад. Он не имел представления о времени, поскольку позволил часам встать в знак покорности «одинокой бездне вечности», на чьем краю ожидал тут зависнуть. Он отвернулся от окна и потопал каблуком по полу, словно испытывая его на твердость. Вернее, это уже после раздосадованного взгляда на кровать, который он повторил и сейчас, хотя второй раз уже не с той силой и чувствуя меньше тревоги. Ведь были же где-то в этой огромной махине дощатые кровати или, по самой меньшей мере, соломенные тюфяки, куда, как он ожидал, его и проведут, чтобы уложить для краткого знакомства с миром, где живут «добрые монахи» — пусть и не дольше, чем нужно, чтобы донести своим собратьям в миру. Он ударил каблуком по кирпичу в полу: что-то же он им, очевидно, должен.
Его достиг звон церковных колоколов снаружи, и он обернулся, завозился со щеколдой окна, уже распахнувши врата сердца, чья скромная обстановка ожидала, когда ее затопят и сметут звучные волны голосов сих стражей, разносящих послание веры для… Он прищемил щеколдой палец и что-то буркнул.
Ведь он пришел не для того, чтобы обращаться в веру. Как отнюдь не намеревался обращать собратьев — или сестер — на родине. Он не был римским католиком, как и любым другим, и не собирался им становиться. Он считал себя, просто и вольно, христианином. Под давлением он бы назвался протестантом — просто потому что не католик. Он не ограничивал себя конкретным вероисповеданием, не входил в какой-нибудь сегрегированный культ, но ко всем относился с равным уважением. Как демонстрировали его тексты, он видел своим долгом перед собратом проповедь тех добродетелей, что укрепляют лучшие стороны людей, не отдавая предпочтения ни одной системе поклонения вокруг, почитая все, выступая во имя некоего аморфного — и вполне разумного — Добра в истинно эклектичной традиции своей страны, соратник добродетели, где бы ее ни находил, и посредник для принятых ею обличий, чтобы объяснять не человека самому себе, а людей друг другу.
Все это значило, что он обращался к собратьям в больших количествах, о чем и говорили его безмятежное лицо (на суперобложке) и его роялти.
Окна настежь распахнулись, как только последний удар улетучился из воздуха, и писатель обнаружил, что слушает наглые и разгульные звуки шарманки, гнавшей какую-то вульгарную мелодию по мокрым деревенским улицам внизу. Выдающийся романист захлопнул окна, не смог их закрыть и ретировался в другой конец комнаты, прочищая горло. Там перед ним возвысилась кровать, и он развернулся на каблуке и сел за письменный стол, чтобы уставиться на бумаги, немногие книги и висящую перед глазами табличку. Среди книг был, вместо словаря, тезаурус английского языка, зачитанный; сборник цитат, заменявший ему классическое образование; «Испания и Португалия» Бедекера, самое последнее издание (1915); и Библия, которую он был склонен оставлять на виду, открытой, в знак святости своей задачи здесь. В одной из книг не хватало страниц, после внезапного приступа дизентерии, вызванного маслом для готовки; и когда его взгляд упал на нее, и он в который раз осознал, что это за книга, он быстро поднял глаза и уставился на табличку на стене, приручая стыд перечитыванием слов, которые не понимал: Se ruega, рог lo tanto, a nuestros visitantes la mas estricta moralidad y compostura en todos sus actos y conversaciones, y se recomienda a las Sras. que en el ves-tido se atengan a las prescripciones de la modestia cristiana[364].
Последнее слово романист разобрал, и его озаботила строчная буква в его начале. Затем вновь его лицо захватило выражение пристального отсутствия. Действительно, его бы скорее поразило, если бы рафаэлистская Дева на стене над ним принялась вращать глазами (как та Дева из Римини{494}, сначала вверх-вниз, потом — латерально, потом — в противоположных направлениях); или если бы темная безликая фигура на стене за спиной заговорила, или поманила, или обрушила ударом на колени. И все-таки чего-то в этом роде он и ожидал — вернее, чего-то не столь угрожающего, не столь сектантского, ведь разве мог бы он признаться, что пришел, будто какой-то вульгарный грек, в поисках знака: нет, скорее некой расплывчатой, экзотичной манифестации некоего равно расплывчатого и экзотичного Присутствия, таинства эфемерных пропорций и, изложенным в его прозе, поддающегося рассудку.
В стекло ударила птица. Писатель подскочил, и отсутствие покинуло его лицо, а детали раздражения наперебой теснились его заполнить. Птица трепетала у приоткрытых окон, и он поспешил захлопнуть их опять. В этот раз ему удалось, и он снова встал там, глядя вниз. По паперти к дверям церкви молодой монах в коричневой францисканской рясе вел согбенную фигуру приора монастыря, брата Маномуэрты, почти слепого. Промелькнул старый привратник, опустил плечи и перекрестился между подбородком и грудью, и дождался, пока они пройдут. Приор был в развевающемся белом облачении, чуть-чуть не подметавшем мокрые камни. Из-за всего этого человек среднего возраста в окне над ними прочистил за стеклом горло и переступил с одной качественно обутой ноги на другую, словно его застали за подглядыванием. Он следил, как двери за монахами закрываются, с тем застенчивым видом, который преподносил как уважение, видом, который нацеплял, когда они выдвигали ящики и показывали ему казулы, расписанные золотыми нитями и украшенные мелким жемчугом, стену, где висели цепи освобожденных христианских рабов, изощренную резьбу на поручне хоров в церкви, великолепный ретабло позади главного алтаря (который и правда его впечатлил, будучи шестидесяти футов высотой), картины Сурбарана, одного Эль Греко, двух-трех итальянцев шестнадцатого века в скверном состоянии, в sacristia[365], мраморного кающегося святого Жерома авторства миланца, гробницу короля Наварры, мавританский клуатр — с апельсинами, готический клуатр — с самшитом. Все это они показывали вполне свободно и отвечали на его умные вопросы с готовностью (вернее, они, но посредством сдержанного человека приблизительно его возраста и похожего сложения, хотя коричневая ряса выделяла его пышущий здоровьем вид в лучшем свете, нежели ирландский твид, и он знал пару дежурных слов на английском). Даже приор, Маномуэр-та, который появился и затем исчез с бесшумной легкостью привидения, улыбнулся и склонил голову в кратком приветствии. Если вкратце, его со всех сторон (не считая вылазок брата Эулалио) окружили добротой и заботой, державшими на расстоянии доброй руки от любых откровений, ради которых он проделал такой путь. Хотя не обходилось, разумеется, и без языкового барьера, практически везде, кроме бреши, проделанной под натиском брата Эулалио, который врывался спросить о цене костюма в Соединенных Штатах или о той своей вожделенной книге, «Как усилить друзей и победить всех остальных».
364
Поэтому нашим гостям предлагается соблюдать строжайшую нравственность и поведение во всех своих делах и словах, а дамам рекомендуется придерживаться предписаний христианской скромности в одежде (исп.)