— Casa con dos puertas, mala es guarder[369], a? Стивен обратился к старику легко и приветливо. Привратник ответил так же фамильярно и пожал тяжелыми плечами. Он опустил голову, и его морщины начала ломать улыбка, оттесняя шрамы болезни, пока они чуть не пропали в коже. Но на этом улыбка остановилась: морщины сдержали ее, и вновь показались шрамы.
— Он как вес старики, кого я знал, тихо сказал Стивен, когда панель под его локтем медленно легла изображением на стол.
Лади таращился на квадрат серого неба в стене наверху, пока они говорили по-испански, и вжимал ладони в стену, словно собирался выпрыгнуть через окно, хотя голоса их были тихими и непринужденными, и Стивен пожал плечами и почти улыбнулся — от этого потрясения Лади опустился целиком ступнями на пол, медленно, но глядя на фигуру у стола с таким изумлением, будто та вышла из камня. И все-таки улыбка Стивена остановилась там же, где вторая, не сдерживаясь глубокими морщинами и шрамами, но остановилась.
Говорил старик, и Стивен, глядя на него так, будто слушал, сказал тихим голосом, — Он иногда приходит посмотреть, как я работаю… и издал пронзительный сдавленный звук на грани смеха, взяв с захламленного стола последний кусок хлеба. — Говорит, я как Сехисмундо в камере. Ты же читал да?
— Нет, беспомощно ответил Лади, глядя в пространство между ногой и дверным косяком, словно попробует там проскочить.
— Не читал о Сехисмундо в камере? «Vive Dios, que pudo ser!..»{499} падая с балкона в море, хотя тут есть небольшая загвоздка, ведь у Польши нет морских портов. Vive Dios, que pudo ser! Не читал La Vida es Sueno? Bot…
Лади увидел, что ему сунули кусок хлеба. Он взял его и встал, зажав краюшку в руке. Он слышал, как рядом жует старик. Две фигуры словно теснили его к стене.
— Он penitente[370], сказал Стивен, вплотную к Лади, — когда вышел из тюрьмы. Хотя представь!., для него она все еще ребенок, и прекрасна в воске, тогда как его собственное лицо древнее и разрушенное, как руины здесь повсюду, прошлое, оставшееся там, где происходило. Здесь есть перманентность катастрофы, оставшейся, где мы можем на нее указать, башни мавров лежат, где рухнули, и сейчас в них находишь людей, целые города, ревнующие к прошлому, влюбленные пародии, придавленные руинами-свидетелями, и они не мчатся похоронить старика, а отдают ему ключи от церкви, и он звонит в колокола. Говорит, она приходит к нему с лилиями, которые становятся пламенем, когда он их берет. Ты видишь, как я ему доверяю.
Лади опустил глаза на хлеб, крошившийся в руке. — Я… мне надо… идти…
— Мне приходится ему доверять. Что дошло до этого, зависть к старику. Да уж, две тысячи лет назад тридцать три было старостью, временем умирать. «Проклята юность, которую должен превозмочь возраст; проклято здоровье, которое разрушается болезнью; проклята жизнь, которую прерывает смерть!»{500} Ты знаешь о непорочном зачатии Будды, и о смерти из-за расстройства желудка от свинины? «Возраст, болезнь, смерть, неужели они вечно скованы воедино!» Мне приходится ему доверять, потому что теперь мы здесь вместе и раскаиваемся за изнасилование и убийство.
— Вы… кого-то убили? сказал Лади, подняв наконец глаза от крошившегося в руке хлеба, чтобы увидеть, как морщины вокруг тусклых глаз Стивена стягиваются в зачатки гримасы, так близко, что он заметил сгустившиеся бутоны вен под кожей век, когда губы пытались выдавить гримасу в улыбку, но только натягивались все сильнее и сильнее, пока Стивен говорил, взахлеб, но не возбужденно, чисто физическая приостановка голоса, словно ему не хватало дыхания, чтобы за раз договорить то, что он хотел сказать.
— В Африке, Алжире, пуля прошла навылет и сломала ему шею, в Сиди-Бель-Аббесе, говорю тебе. J’ai le Cafard[371] вытатуировал он себе на лбу, ломаными буквами детского почерка… Он помолчал, тревожно вглядываясь в лицо Лади, привлекая внимание, пока не впился в остатки хлеба свирепо, согнувшись, чтобы поймать крошки пустой ладонью.
— «Mon Légionnaire!»[372] Гум{501}, жеманничающий к столу, где сидели мы, я и бедный полицейский спорили, черно ли среди бела дня на луне. «Et toi, divine Mort, où tout rentre et s’efface, accueille tes enfants dans ton sein étoilé…»{502} Тот бедный полицейский читал Леконта де Лиля. А еще зовет романтиком меня! из-за моего плана побега в пустыню. «Побрейся и помойся», говорит он, «не то я тебя арестую». Ни денег, ни документов, позорнее, чем голым на улицах среди бела дня. Но по ночам мы говорили, девушка, израненная татуировками в Джельфе, или она же в Бискре с луидором у горла и с английской булавкой в ухе. «Пустыню тщательно патрулируют, и через четыре часа ты умрешь без воды. Это романтика! Я этого не допущу. У меня есть долг. Говори о реальности. Нет, знаю я все эти трюки», продолжает он, мы были друзьями, понимаешь, «нанять верблюда и отправиться втайне, идти ночь и день и отпустить скакуна в пустыне, и лечь, и ждать рассвета. “Affranchis-nous du temps, du nombre et de l’espace, et rends-nous le repos que la vie a troublé”»{503}. Потом он смотрит на свои часы. Какое-то время мы там были друзьями. Голубая рана поперек лба, и по подбородку и пяткам, триста франков в Сфаксе в субботнюю ночь, золотой луидор и перья, и прутья в дверях. Или чай в Бу-Сааде, она предлагает его, ощетинившись на ковре на полу, крыльца так и отваливаются от фасадов, и ее мать остается в комнате, гарантия, что она улед-наиль, для танца, который шокирует французских туристов, музыканты играют стене и стена скачет, будто внутри нее что-то живое и скачущее, в городке, пока их полосы растягиваются через край пустыни рядом с оболочками колонистских домов. Но здесь, где квартировался Легион, растет черная борода, «Défense de raser», говорит она мне, «les médicastres français s’entendent»[373], поощряя вшей. И гвардия с примкнутыми штыками на улице. И вот Хан, в Легионе, гум, подходит к нашему столу на тротуаре перед кафе. Le Cafard вытатуировано у него на лбу, но погоди. Это еще ерунда, ты сам увидишь, когда с него снимут штаны. Он останавливается сплюнуть на дорогу, поднимает глаза, как зверь, «Ты! Ты приехал присоединиться к нам! Какое удовольствие, увидеть тебя, наконец-то, здесь, чтобы воссоединиться со мной. Эй?., как нам теперь будет хорошо, вместе. Где ты все это время был, со времен Кёппеля, помнишь? Ты помнишь? Какой он был старый дурень. И фрау Фартмессер, и Минхен, свинья и ее дочка, помнишь? Как счастливы мы были! Die Jungfrau?[374] И как молоды! Ты все это помнишь? А теперь! мой дорогой друг, как хорошо нам будет, вместе. Поначалу непросто, но я за тобой присмотрю, эй? Поначалу в Легионе непросто, но со мной, ты и я, ты… но ты… но ты же здесь для этого? присоединиться к нам? присоединиться ко мне в… этом?..» И он поднимает свою рубашку цвета хаки, скомканную в кулаке, стоя надо мной. «Да, зачем еще ехать в Бель-Аббес, кроме как… встретиться… со мной?» И солнце уже зашло, и когда я отстранился и сказал «Нет», он пялился целую минуту. Пялился, а потом прошипел, «А теперь еще ты! Нас обманули, а теперь еще ты… Я вам обоим расскажу, как нас обманули. Нас предали, а теперь… я тебе расскажу». Говорил он тихо, собирал силы, которые могли сбежать в его голосе, и плечи, сдерживая, поднимались все выше, пока он не смог сказать, «Я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу всей душой. Ты хоть понимаешь, как я тебя ненавижу? Уже тогда, ненавидел… чего-то не хватало, и я всегда тебя ненавидел, даже тогда, иначе… этого бы не хватало не так сильно». Затем он бросился на меня. Пуля пробила его навылет, и сломала шею. Прошу прощения за выражение, ублюдок был мертв. И с тех пор я скитался. Полицейский повернул его голову носком сапога, потом позволил голубым буквам скатиться обратно в песок, и ветер надул полную светловолосую голову песка с улицы, и с тех пор я путешествовал. «Убирайся! Тебя здесь даже не было! Понял? Убирайся!» А что я мог? Полицейский… какое-то время мы были друзьями. Он с пистолетом в руке стоял над этим в песке, и, когда пара человек его увидела, убрал, не выстрелив, и посмотрел на свои часы, и с тех пор я был на ногах. Он знал. Мы так много говорили вместе, он знал, что отправляет меня в путь, и с тех пор я странствовал, покуда не пришел сюда. Здесь место для отдыха, чтобы отдохнуть, наконец-то, здесь место для отдыха, и работы, чтобы начать все заново, одному…