— На нас даже напал грабитель с большой дороги, подтвердил ее муж.
— Это было в поезде.
— Это все равно называется «грабитель с большой дороги», терпеливо сказал муж, улыбаясь своей жизнерадостной улыбкой. — И он даже говорил по-английски.
— На ломаном английском. И как по-вашему, что он нам рассказал? Что мы виноваты не меньше его, потому что мы здесь, потому что жертва подстрекает к насилию самим своим присутствием, сказал он, и даже привел в доказательство цитату.
— Из Дайте, как он сказал. Забрал все наши деньги, под дулом пистолета.
— Все песеты до единой.
— Но не забрал камеры, сказал толстяк. — Наверное, не знал, сколько они стоят.
— Он сказал, что сделал бы нам одолжение, если бы выкинул их в окно, представляете? Боже… до чего же у них тут холодно, содрогнулась она.
Ее муж достал свою чековую книжку и нашел клочок бумаги. — И вот нам остался сувенир. Он заставил меня это записать, чтобы я не забыл найти и прочитать эту книгу, «Трансцендентальные размышления о видимом замысле в судьбе человека», язык сломаешь, скажите. Я это записал пол дулом пистолета.
— Можете себе представить? строго потребовала она у выдающегося романиста, и он покачал головой там, будто не мог. Потом вернулся к супу, который перед ним поставила старушка, и начал есть с таким выражением лица, будто, пожалуй, все-таки мог.
— Но как тут жаловаться, сказал толстяк добродушно, — если отправляешься в путешествие по такой стране, как мы с Мами, только с одной одеждой на нас. Точно, Мами? Потом он опустил взгляд, чтобы стереть пятно с желтого галстука краем скатерти.
— В этот раз мы даже не взяли свою машину, сказала женщина с кольцом. — Сразу после этого места мы собираемся на Страстную неделю в Севилье. Я хотела посмотреть и большую ярмарку в Валенсии, но не знаю, насколько мы здесь, а она только потом. Она называется Фальяс, там сплошные фейерверки. Потом она повернулась к фигуре во главе стола и обратилась, как она считала, на его языке, поскольку она с несколькими подругами ходила на курсы, готовясь именно к таким удачно подворачивающимся потребностям момента. — Cuando tiene las Fallas en Valencia? спросила она, и повторила, — las Fallas?.[376], но поскольку произнесла как «фаллос», добрый францисканец ответил ледяной улыбкой и предложил ей хлеб.
Высокая женщина прочистила горло, передала винный декантер ни по чьей просьбе так далеко, как могла дотянуться, и сказала, что где-то читала, будто в этом самом монастыре монаха посадили под котел за то, что он отказывался попрошайничать, и что он до сих пор там. Кто-нибудь его видел? — Котел, я имею в виду.
Нет, но, когда женщина с кольцом и ее муж были в Гренаде, гид водил их на экскурсию по Hospital de San Juan de Dios[377], и им пришлось смотреть на покалеченных и обезображенных сирот, — хотя мы вовсе не для этого проделали сюда такой путь, мы не знали, куда он нас ведет.
— Какой у них там собор, я такого большого в жизни не видел.
— И звук, с которым голова того мальчика-цыгана ударилась о мостовую…
Выдающийся романист не разгибался от тарелки; и неважно, казался он задумчивым, как полагал, или нет, тем самым он хотя бы пресекал все попытки втянуть его в беседу — вернее, пока его не спросили прямо, нравятся ли ему здешние произведения искусства…
— Эмм…
— Например, тот большой Эль Греко, картина с…
— Что? Она цела? Она все еще… выпалил он, резко вскинув взгляд.
— Что?
— Нет… ничего, я… я подумал о другом. О… эмм, да это… превосходная картина, эмм пластичность персонажей, переход эмм тяжелых масел, положенных поверх прозрачных, великая ясность эмм религиозной цели без блужданий в лабиринте деталей, эмм… из страха, что может не существовать… Эмм..
— Мы видели другую его картину, я от них нервничаю, в них все как будто слишком корчатся.
— Мы видели Пьету в Гренаде, она мне понравилась больше. Вам не зябко?
Выдающийся романист набросился на рыбу на тарелке перед ним. Она таращилась вверх единственным круг лым дерзким глазом, и он отсек ей голову одним ударом. Когда мир искусства остался позади, бес страшно поднял голову мир религии.
— Это, наверное, деревенский дурачок.
— Но его не пускали в церковь? строго спросила высокая женщина. — Вот в нашей церкви дома, конечно я давно в ней не была, но у нас тоже имеется, деревенский дурачок то есть. В каждом городке такой найдется, прямо как деревенский пьяница и еврей, но конечно у нас не было мальчишек с красными рукавами, чтобы выставить его за дверь. А от того, как тот парень размахивал латунной штуковиной на цепи я ужасно перенервничала. Она как будто того гляди взорвется.